Вождь посмотрел на идола Ракну и, как будто прочитав в его глазах согласие, одной рукой закрыл лицо ладошкой, а второй подал знак.
Ведьме отдали метлу и брезгливо отправили восвояси, что в здешних краях считается великим позором для тех, кого не съедают.
Рассказ восьмой
Там королевич мимоходом
Пленяет грозного царя…
А. С. Пушкин. «Руслан и Людмила»
…А в последующем доме Иван проживает. Дом-то этот видать хорошо. Выделяется. Их всего два таких на улице-то на нашей. У него, у Ивана, только такой, да у Федьки, что рядом живёт. Добротные пятистенники, язви их! Сами рубили. Они-то, Иван с Федькой, два братца, одной кровинушки человеки. Оба и живут рядышком без греха.
Только лет поди этак пять назад, пора как раз страдная была, картошку копали. Иван-то и запозднился однажды до дому, да и видит: мешок чей-то упрятан в канаве. С картошкой, стал быть. Он возьми да и положь его в свою телегу до кучи. Да и привези домой, да и упрячь подальше. И ничего вроде, шуму нет. И позабыл про него через неделю-то.
А только приходит к нему Федька зимой да и за столом говорит, когда беседу вели задушевно:
– Какой-то, – говорит, – стервец осенью мешок с картохой спер. Я, – говорит, – его отложил в канаву, чтобы потом забрать, да так ещё замаскировал, чертяку, а всё оказалось понапрасну. Спёр паразит какой-то! Я, – говорит, – его, засранца, без панихиды бы захоронил за такое стервячество.
А Иван-то уразумел да и притух. Неудобственно ему стало. Только смолчал, ничего не выразил братцу.
Ну, так и живут. Мается Иван душой, как иной раз кто животом. Болит-то она, душа, да и болит. И ничего с ней не поделать. И думает он, уж не подложить ли этот мешок обратно, али так прийтить да раскаяться.
Думал он да и думал. А делать-то ничего не делал. Ну а к весне совсем извёлся. И решил – надо покончить с чертовщиной с этой. Взял бутылку «Столичной» да и пришёл к брату. Так, мол, и так Федька.
– Это, – говорит, – я, подлец, мешок картохи спёр. Чёрт попутал! Хочешь, прости меня, а хочешь, заедь кулаком по башке, а только сил моих больше нет укрываться.
Ну, значит, Федька-то посмотрел на Ивана, видит намётанным глазом, что у того внутренний карман топырится. Стал быть, Федька богом не обижен, угадал, чего там стоит, в кармане-то.
– Да чего уж, – говорит, – дело прошлое… кто старое помянёт, тому глаз вон. Как же я могу вдарить тебе по глазу, когда ты есть брат мой родной?! У нас, Ванька, кровь одна в теле бегает, и никакая картошка поэтому нам разладом служить не может.
И сели они к столу. Друг супротив дружки. Оба статные да широкоскулые, головы бычьи в плечи вросли, а плечи – что косяк вон у двери.
Нинка-то, жена Федьки, так-то уж сильно ругала мужика, ежели он где на стороне пил, да бывало и била чем попадя, тоже баба не скромного физического достоинства была, а в доме, ежели кто придет по-соседски, то и ничего, терпела.
Ну, так вот… Сгоношила она быстренько на стол, яичницу поджарила, грибков достала, сальца порезала, выпила чуток для приличия да и убежала на двор, по хозяйству чего поделать.
А Иван с Федькой сидят да и беседу затеяли.
– Это, – говорит Федька, – хорошо, что ты с бутылкой пришёл. Выпили хоть для души. Мало вот только взял-то за мешок.
– Хватит! – говорит Иван. – Хватит с тебя и этого.
– Мог бы, – отвечает Федька, – и поскромнее быть. Всё ж мешок ты у меня упёр, а не я у тебя.
– Это тебе бы поскромнее быть! – огрызается Иван. – А то одну вылакал да ещё требует! Ты бы со своей Нинки бы да и требовал! А то куражится здеся над человеком! А с Нинки-то и сбоишься стребовать!
– Сбоишься! – передразнивает Федька. – Ет, может, ты со своей Клавки сбоишься! А даже ежели не сбоишься, она тебе всё равно не дасть…
– Это Клавка-то мне не дасть?! – взъерепенился Иван. – Но давай чокнемся… Ух!.. Это кто, говоришь, Клавка-то мне не дасть?! Да она хоть ночью – только скажи!
– Ага! Ночью! Забыл, что ли, как в прошлом году под забором бегал, домой попасть не мог, у кобеля в будке ночевал?
– Я-то, можеть, и бегал, зато по мне скалкой да палкой не хаживали. А тебя и баба бьёт – стыд да позор! И какой ты опосля этого мужик?
– Меня, – отвечает Федька, сам потемнел весь, как нечищеный медный самовар, – меня, можеть, и била баба, потому что я добрый, да зато я тебя сейчас как значну бить, так это совсем по-другому битьё будет, супостат подсвинячий! Пришёл тут незвано да ещё будет здесь мне на нерву капать!
– Значнёшь! – кричит Иван. – Баба его бьёть, а ещё куда-то лезет! А это видел? – Суёт ему кулак под нос. – Значнёт! Пена помойная! Значнёт он!
– Ты поговори, поговори… – Озлился вконец Федька. – А то вот возьму, как хлобыстну промеж ушей-то – и отдашь богу душу!
– Ет кто? Ты меня хлобыстнешь?
– Ещё как!
– Ты хлобыстнешь?!
– Да прям по роже по твоей!
– Да только спробуй!
– И спробую!
– Только спробуй!
Вот Федька, недолго думая, развернулся да через стол как спробует, аж Иван все лавки под себя и собрал.
Очухался, потряс головой немного да и на Федьку. И давай они друг дружку лупцевать-валтузить почём свет стоит. Мотыжат – только пыль по хате да грохот, ровно изба рушится.
