Именно в конце обучения в Саламанке проявилось яркое дарование Гонгоры. Самые ранние его стихи относятся к 1580 году, и среди них — первое напечатанное произведение. Это «Песнь», предварявшая перевод на испанский язык «Луизиад» великого португальского поэта Луиша де Камоэнса, выполненный севильским поэтом Луисом Гомесом де Тапиа.
Сплошь дактилические рифмы этой «Песни», вычурные и даже смешные на испанский слух, в 52-строчном стихотворении — дань распространившейся в ту пору итальянской моде.
В литературных кругах города Гонгора впервые прочитал некоторые свои произведения, что послужило началом его известности. Он знал латынь, читал на итальянском и португальском и делал первые стихотворные опыты на них. Годами позже, следуя итальянской моде, он сложил четырёхъязычный сонет, что вместе с некоторыми другими подобными приёмами дало повод для многочисленных эпиграмм в его адрес, в том числе — принадлежащих перу его главного гонителя, упомянутого Франсиско де Кеведо, написавшего откровенно оскорбительный «Романс на дона Луиса де Гонгору»:
Саламанкский университет в ту пору почитался «первейшей матерью всех наук», однако здесь, по свидетельству современника, «игральные карты листались так же, как „Римское право“, если не больше». Биографы в один голос указывают, что в университете юный Луис пристрастился к карточной игре — он пронёс это увлечение через всю жизнь, что временами наносило немалый ущерб его материальному положению.
Занимался Гонгора мало и, по примеру сверстников, не отказывал себе в развлечениях и фривольных похождениях. Он с иронией вспоминал, что в Саламанке все мысли его были сосредоточены на поэзии, и даже то немногое, что он почерпнул из гражданского и церковного права, он использовал в стихах как элементы для сравнений, метафор и насмешек. При всём том, писал Хосе Пельисер де Салас, «хотя его эрудиция не была глубокой, её было достаточно, чтобы в его произведениях не было недостатка в античных обрядах, формулах, нравах и церемониях — находилось и место для всего мистического, аллегорического, ритуального и мифологического»[16]. Читал он много, что заметно выделяло его среди поэтов той поры. Гонгора, который чрезмерно любил жизнь, поэтическое действие, сам процесс создания стихов, вряд ли корпел дни и ночи над книгами, но у него были пожизненные привязанности: прежде всего — Вергилий, Гораций и Клавдиан, а из испанцев — Хуан де Мена и Гарсиласо. Именно из-за любви к поэзии он со страстью отдался изучению языков, в особенности греческого, латыни и итальянского, и очень гордился этим.
Латинизированная лексика, имена мифологических персонажей и другие учёные средства, характерные для высокой поэзии, свидетельствуют о том, сколь рано встал Гонгора на тропу культеранизма. Но с самого начала — одновременно — он пишет и стихи в народном духе, полные плутовства и двусмысленностей — бурлескные романсы и летрильи.
В 1581 году имя Гонгоры уже не значится в списках студентов Саламанкского университета, так что нельзя с уверенностью сказать, закончил ли он курс до возвращения в Кордову.
В родной город Гонгора вернулся известным поэтом. Его первые стихи — четыре романса — помечены предыдущим годом. Его тексты распространяются в списках. Помимо вышеупомянутой «Песни» в «Аустриаде» Хуана Руфо, опубликован сонет Гонгоры, а в 1585 году Сервантес восхваляет его в своей «Галатее». Сборник стихотворений Гонгоры был издан лишь через год после его смерти, но уже с 1604 года его имя становится широко известным в Испании, так как его романсы помещены в «Генеральном Романсеро» (1604), а также во «Второй части генерального Романсеро» и в «Первой части Соцветия известных поэтов Испании» (1605).
Дядюшка Франсиско де Гонгора вновь одаривает его — на этот раз из своих церковных доходов. Для упрочения положения племянника дядя способствует тому, что Гонгора принимает сан диакона. Доходы (в 1585 году они составляли 1450 дукатов) обеспечивают Гонгоре безбедную жизнь. В дальнейшем он последовательно становится секретарём, казначеем и ключником соборного капитула.
