Поднявшись на балкон, судья Ди первым делом поклонился академику, который блистал в струящемся одеянии из золотой парчи и высокой квадратной академической шапочке с двумя длинными черными лентами, свисавшими вдоль его широкой спины. Могильщик Лу надел винно-красное платье с широким черным кантом, придавшее его облику определенное достоинство. Придворный поэт выбрал для этого вечера коричневую шелковую одежду, на которой золотой нитью были вышиты цветочные узоры, и высокую шапочку с золотыми ободками. Чан действительно воспрянул к вечеру и теперь вел оживленный разговор с наместником До.
— Скажи, Ди, — бодро спросил Ло, — ты ведь согласен, что одной из характерных черт поэзии нашего уважаемого друга являются живые чувства?
Чан Ланьпо поспешно замотал головой.
— Давайте не будем тратить драгоценное время на пустые комплименты, Ло. С тех пор, как я попросил освободить меня от придворных обязанностей, я провожу большую часть времени за редактированием собственных стихов, написанных в последние тридцать лет, и вижу, что моей поэзии не хватает именно живых чувств.
Ло попытался было протестовать, но поэт поднял руку.
— И я скажу вам, в чем причина. Я всегда вел размеренную, безбедную жизнь. Моя жена, как вам известно, тоже поэт, детей у нас нет. Мы живем в красивом загородном доме, я холю и лелею своих золотых рыбок, а в последние годы увлекся еще и искусством бонсай, жена ухаживает за садом. Иногда к нам заезжают поужинать городские друзья, и мы засиживаемся до глубокой ночи, беседуем, пишем стихи. До недавнего я всегда полагал себя счастливым, а потом вдруг осознал, что моя поэзия — лишь отражение воображаемого мира, существующего только у меня в голове. А раз у моих стихов нет связи с реальностью, они всегда получались бескровными, лишенными подлинной жизни. И теперь, после посещения святилища своих предков, я продолжаю вопрошать себя, оправдывают ли несколько томов безжизненных стихотворений мое пятидесятилетнее существование.
— Мир, который вы называете воображаемым, господин, — серьезно сказал Ло, — на самом деле куда более реален, чем так называемая подлинная жизнь. Наш повседневный, внешний мир преходящ, вы же ухватили непреходящую суть внутренней жизни.
— Спасибо на добром слове, Ло. Но все же я чувствую, что если бы мог однажды испытать всепоглощающее чувство, даже, быть может, трагедию, нечто, что полностью перевернуло бы мое безмятежное существование, я создал бы...
— Вы в корне не правы, Чан! — прервал его раскатистый голос академика. — Подойдите сюда, Могильщик, я хочу знать и ваше мнение тоже. Послушайте, Чан, мне под шестьдесят, и я почти на десять лет старше вас. Сорок лет я был человеком действия, служил почти во всех важных правительственных учреждениях, возглавлял большую семью и испытал все множество сокрушительных чувств, которые только может дать человеку жизнь, хоть частная, хоть общественная. Но позвольте мне сказать вам вот что: лишь после того, как в прошлом году я вышел в отставку и стал не спеша в одиночестве посещать места, которые мне некогда нравились, я начинаю видеть за повседневной суетой вечные ценности и понимать, что они лежат вне нашей мирской жизни. У вас же, напротив, была возможность пропустить эту предварительную фазу активных действий, Чан. Вы, друг мой, лицезрели Небесный Путь, даже не выглянув из окна!
— О, так вы цитируете даосские тексты! — заметил Могильщик. — Основатель даосизма был речистым старым дурнем. Вначале заявил, что молчание предпочтительнее всяких речей, а потом надиктовал книгу из пяти тысяч слов.
— Я совершенно с вами не согласен, — запротестовал придворный поэт. — Будда...
— Будда был шелудивым побирушкой, а Конфуций — докучливым педантом, — отрезал Могильщик.
Судья Ди, потрясенный последним заявлением, посмотрел на академика, ожидая яростного протеста. Но Шао лишь улыбнулся и спросил:
— Если вы ни во что не ставите все три религии, Могильщик, чему же вы привержены?
— Ничему, — не задумываясь ответил тучный монах.
— Ого! Да только это неправда. Вы привержены каллиграфии! — провозгласил академик. — Я скажу вам, До, чем мы займемся! После ужина надо будет растянуть на полу ту вашу громадную шелковую ширму из пиршественного зала, и старина Лу изобразит нам на ней один из своих стихотворных шедевров. Метелкой, или что он там обычно для этого использует!
— Великолепно! — воскликнул Ло. — Эта ширма станет бесценным наследием будущих поколений!
Теперь судья Ди припомнил, что встречал порой на внешних стенах храмов и других строений прекрасные надписи, каждый иероглиф которых был более шести чи в высоту, за подписью
— Господин, как вам удается писать такие громадные иероглифы?
— Я стою на козлах и орудую кистью в пять чи длиной. А когда расписываю ширмы, то переступаю по уложенным на них сверху лестницам. Велите вашим слугам приготовить ведро туши, Ло!
— Кому тут нужно ведро туши? — раздался мелодичный голос поэтессы.
