В явном противоречии с основными принципами просветителей, отстаивавших право человека на земные радости, некоторые писатели этого времени, принадлежавшие ранее к просветительскому лагерю, начинают доказывать невозможность такого счастья, возлагая все надежды на загробную жизнь. «Благополучие?.. Но есть ли оно на земле?.. Истинное благополучие непревратно. А здесь что постоянно и надежно?.. Ничто... Следовательно, нет и благополучия совершенного», — писал П. Львов. По мнению автора, только смерть может быть надежной гарантией от страданий. «...Блажен тот, чья ладья скорее достигает безбедного пристанища вечности», — вторит Львову М. Бакаревич.
Эти настроения проникают и в поэзию. Анна Турчанинова в оде «Достоинства смерти» писала:
Стихотворная эпитафия становится одним из распространенных жанров. Место действия многих поэтических произведений переносится на кладбище. Неоднократно переводится и в прозе и в стихах элегия Томаса Грея «Сельское кладбище». Возобновляется интерес к «Ночным думам» Э. Юнга. В 1799 году поэма выходит двумя изданиями: в Москве и в Петербурге.
В этой литературной атмосфере и формируется поэзия Каменева, которая представляет собой не начало русского романтизма, как пробовал доказать Е. А. Бобров, а одно из явлений позднего русского сентиментализма, уже утратившего свой просветительский пафос. В пользу мнения о Каменеве как о поэте-романтике часто приводят слова Пушкина, известные по запискам племянницы Каменева— А. А. Фукс. Приведем их полностью: «Этот человек достоин был уважения: он
Трудно сказать, с какой степенью точности воспроизведена здесь мысль Пушкина, но даже в записи Фукс она не дает оснований зачислять Каменева в романтики. Не будем забывать о том, что в слово «романтизм» Пушкин вкладывал более широкий смысл, чем литературоведы нашего времени. Для него романтическим было всякое произведение, в котором поэт не пользовался «классическими» формами. Пушкину, разумеется, было хорошо известно, что еще до Каменева Карамзин и Дмитриев уже «отступили» от классицистических норм, и поэтому слова «первый в России» — не более чем дань вежливости родственнице казанского поэта.
Из русских поэтов-современников скорбная поэзия Каменева обнаруживает несомненное родство с лирикой Жуковского, в творчестве которого мысль о бренности земной жизни и всего, что с ней связано, занимает одно из центральных мест. Жуковский, как известно, и начал свой творческий путь как один из сотрудников сентиментального журнала «Приятное и полезное препровождение времени». Ему же принадлежит один из лучших переводов «Сельского кладбища» Грея. Поэма Каменева «Громвал» в известной степени приближается к мрачным фантастическим балладам Жуковского. И вместе с тем именно Жуковскому, а не Каменеву было суждено осуществить в русской литературе переход от сентиментализма к романтизму.
Поэты Вольного общества, особенно А. X. Востоков, оставил заметный след в истории русского стихосложения. Их поиски в этой области соотносятся с деятельностью Радищева, Карамзина, Гнедича и Жуковского, а в Германии — с опытами Клопштока, Фосса, Бюргера, Шиллера и Гёте.
Русская метрика конца XVIII — начала XIX века переживает период ломки. Главной причиной этого был кризис классицизма, монархический, государственный пафос которого воспринимается как устаревшее и даже реакционное явление. Отношение к идеологии классицизма переносилось и на поэтические формы, выработанные им, которые кажутся теперь стеснительными, официальными, мертвыми.
Поиски нового шли в разных направлениях, одно из них было связано с отношением к рифме. Ряд писателей настаивает на введении безрифменного стиха. «Парнас окружен ямбами, и рифмы везде стоит на карауле», — с досадой писал Радищев. А. X. Востоков считал, что «рифма... не есть необходимо нужное условие в наших. .. стихах, которые могут очень хорошо быть без рифм, т. с. белыми стихами». С. С. Бобров в «предварительных мыслях» к поэме «Херсонида...» высказывался еще более резко — он утверждал, что в поисках рифмы поэты вынуждены часто «ослаблять» мысли и чувства, вследствие чего «убивают» «душу сочинения».
