Речной шатер опал; последние пальцы листьевЦепляются за мокрый берег. ВетерПробегает неслышно по бурной земле. Нимфы ушли.Милая Темза, тише, не кончил я песнь мою.На реке ни пустых бутылок, ни пестрых оберток,Ни носовых платков, ни коробков, ни окурков,Ни прочего реквизита летних ночей. Нимфы ушли.И их друзья, шалопаи, наследники директоров Сити,Тоже ушли и адресов не оставили.У вод леманских сидел я и плакал…Милая Темза, тише, не кончил я песнь мою,Милая Темза, тише, ибо негромко я и недолго пою.Ибо в холодном ветре не слышу иных вестей,Кроме хихиканья смерти и лязга костей.Сквозь травы тихо кравшаяся крысаТащилась скользким брюхом по земле,А я удил над выцветшим каналомЗа газовым заводом в зимний вечерИ думал о царе, погибшем брате,И о царе-отце, погибшем прежде.В сырой низине белые тела,С сухой мансарды от пробежки крысьейПорою донесется стук костей.А за спиною вместо новостейГудки машин: весной в такой машинеК девицам миссис Портер ездит Суини.Ах льет сиянье месяц золотойНа миссис Портер с дочкой молодойЧто моют ноги содовой водойEt О ces vois d’enlants, chantant dans la coupole![85]Щёлк щёлк щёлкУпрек упрек упрекОсиленной так грубо.Терей Призрачный городВ буром тумане зимнего полудняМистер Евгенидис, купец из Смирны, —Небритость, полный карман коринки,Оценка-страховка-фрахт, Лондон, —Пригласил на вульгарном французскомОтобедать в отеле «Кеннон-стрит»,После — уикенд в «Метрополе». В лиловый час, когда глаза и спиныИз-за конторок поднимаются, когда людскаяМашина в ожидании дрожит, как таксомотор, —Я, Тиресий[86], пророк, дрожащий между полами,Слепой старик со сморщенною женской грудью,В лиловый час я вижу, как, с деламиРазделавшись, к домам влекутся люди,Плывет моряк, уже вернулась машинистка,Объедки прибраны, консервы на столе.Белье рискует за окно удрать,Но все же сушится, пока лучи заката не потухли,А на диване (по ночам кровать) —Чулки, подвязки, лифчики и туфли.Я, старикашка с дряблой женской грудью,Все видя, не предвижу новостей —Я сам имел намеченных гостей.Вот гость, прыщавый страховой агент,Мальчишка с фанаберией в манере,Что о плебействе говорит верней, чемЦилиндр — о брэдфордском миллионере.Найдя, что время действовать настало,Он сонную от ужина ласкает,Будя в ней страсть, чего она нималоНе отвергает и не привлекает.Взвинтясь, он переходит в наступленье.Ползущим пальцам нет сопротивленья,Тщеславие не видит ущемленьяВ объятьях без взаимного влеченья.(А я, Тиресий, знаю напередВсе, что бывает при таком визите, —Я у фиванских восседал воротИ брел среди отверженных в Аиде.[87])Отеческий прощальный поцелуй,И он впотьмах на лестницу выходит…Едва ли зная об его уходе,Она у зеркала стоит мгновенье;В мозгу полувозникло что-то вроде«Ну, вот и все», — и выдох облегченья.Когда в грехе красавица, она,По комнате бредя, как бы спросонья,Рукой поправит прядь, уже одна,И что-то заведет на граммофоне. «Музыка подкралась по воде»[88]По Стрэнду, вверх по Куин-Виктория-стрит.О Город, город, я порою слышуПеред пивной на Лоуэр-Темз-стритПриятное похныкиванье мандолины,А за стеной кричат, стучат мужчины —Там заседают в полдень рыбаки: а за другой стенойВеликомученика своды блещут несказанноПо-ионийски золотом и белизной. Дегтем и нефтью Потеет река Баржи дрейфуют В зыби прилива Красные паруса Терпеливо Ждут облегчающего ветерка. Бревна плывут Возле бортов К Гринвичу Мимо Острова Псов. Вейалала лейа. Валлала лейалала Елизавета и Лестер В ладье с кормой В виде раззолоченной Раковины морской Красный и золотой Играет прилив Линией береговой Юго-западный ветер Несет по теченью Колокольный звон Белые башни Вейалала лейа Валлала лейалала«Место рожденья — Хайбери. Место растленья —Ричмонд. Трамваи, пыльные парки.В Ричмонде я задрала колениВ узкой байдарке».«Ногами я в Мургейте, а под ногамиСердце. Я не кричала.После он плакал. Знаете сами.Клялся начать жить сначала». «В Маргейте возле пляжа. Я связь ничего С ничем. Обломки грязных ногтей не пропажа. Мои старики, они уж не ждут совсем Ничего». ла лаЯ путь направил в КарфагенГорящий горящий горящийО Господи Ты выхватишь меняО Господи Ты выхватишьгорящий
