Ника морщится и приподнимается на локтях, затуманенным взглядом осматривая знакомую ванную. На веревке заброшенно висят фотографии, в угол отлетел снимок Стефано, из‑за которого она потеряла сознание. Кажется.
Ника встает и потягивает затекшую спину. Неужели она пролежала здесь всю ночь? Так и заболеть недолго. Ника поднимает фотографию, но она не изменилась. Камин застыл в пламени, а то, что случилось вчера вечером, не более чем сон. Сон, который растянулся на целую ночь и был столь реальным, что Ника до сих пор ощущает, как колотится сердце и холодеют пальцы.
Кладет снимок на стол и закрывает слив в раковине. Включает воду и, едва дождавшись, когда она наполнится до середины, засовывает голову под ледяную струю. Лицо утопает в прохладной воде, остывает. Но сон не тускнеет. Наоборот, его детали вырисовываются еще ярче, словно стоит открыть соседнюю дверь, и Ника снова увидит Джульетту и Бернардо.
Ника выныривает из импровизированной ванны и выключает воду. Капли скатываются по щекам, замирают в нерешительности на подбородке. В зеркале мутно‑зеленые глаза становятся еще зеленее, а светлые волосы темнеют от воды. Ника хватает махровое полотенце и выходит из ванной, на ходу вытирая лицо. В голове продолжают крутиться имена: Джульетта, Бернардо.
Сон, похожий на явь.
– Нужны доказательства… – бормочет Ника.
Она должна найти доказательства того, что это сон. Иначе сойдет с ума.
Ника швыряет мокрое полотенце на кровать и быстро спускается по винтовой лестнице. Дыхание перехватывает от бега. Спустя минуту Ника оказывается в той самой комнате, где во сне разыгралась драма. Здесь все так же, как и при встрече со Стефано. Два кресла, палас, никакого дивана. А балкон… Ника облегченно выдыхает. Балкона нет. Вместо него окно, то самое, которое она запомнила.
Тихий смех срывается с губ, и Ника облегченно подходит к нему. Касается пальцами кружевного тюля, щурится от раннего солнца, которое, несмотря на туманную дымку, больно ранит взгляд. И сердце ухает вниз.
Ника рывком отбрасывает тюль и прилипает лицом к стеклу. От горячего дыхания на нем остаются запотевшие пятна. За окном балкон. Тот самый балкон из кошмарного сна. И вид открывается на город. Современный город, а не крохотную деревушку на пустынном берегу моря. Словно воочию Ника вновь видит Бернардо, склонившегося через каменный парапет. А ветер неистово треплет в его руке клок воздушного платья Джульетты.
Это не сон. Ника не могла придумать балкон, о существовании которого не знала. Не могла…
– Ника! Вы так рано встали сегодня.
Сердце чуть не выскакивает из груди, когда Ника слышит бархатный голос Паолы. Она резко разворачивается и прижимается спиной к холодному окну. Растерянно приглаживает мокрые волосы, нащупывает растрепанный пучок. Смущенно тянет вниз рукав просторной мужской рубахи.
Паола с хитринкой осматривает ее необычный вид. Конечно, по сравнению с элегантным брючным костюмом графини кораллового цвета, наряд Ники кажется более чем неординарным.
– Это рубашка отца, я часто надеваю ее, когда занимаюсь печатью фотографий, – смущенно бормочет Ника.
Она сама не понимает, зачем объясняет женщине.
– Как мило. – Паола сияет улыбкой.
Она подходит ближе и выглядывает в окно, прикрывая глаза тонкой кистью с длинным французским маникюром.
Ника глядит на круглые электронные часы, которые висят над потухшим камином и совершенно не вписываются в антураж. Еще нет даже восьми утра.
– Скажите, – она снова поворачивается, – почему на этот балкон не выйти?
– Вы встали так рано ради этого? – смеется Паола, но постепенно ее взгляд тускнеет.
Она задумчиво дергает себя за черный локон, и Ника отмечает удивительное сходство с Джульеттой. Юная графиня выглядела бы так же в возрасте Паолы.
– Это одна из мрачных историй нашей семьи, – продолжает женщина. – Кажется, в начале восемнадцатого века граф Карлини замуровал балкон, после того, как здесь убили его дочь, Джульетту.
Слова Паолы похожи на ушат грязной воды.
Ника старается дышать медленно, но голова кружится, а сон становится реальнее жизни.
– Убили?
– Да. – Паола пожимает плечами. – Если не ошибаюсь, слуга был влюблен в красавицу графиню и не смог вынести того, что она не будет ему принадлежать. «Ревность – чудовище, само себя и зачинающее, и рождающее…» – с грустью цитирует Шекспира женщина. – Забыла имя того слуги…
– Бернардо, – невольно шепчет Ника, вспоминая нескладного юношу с щенячьими глазами.
– Точно! – Паола хлопает в ладоши. – Откуда вы знаете? – Ее брови подозрительно ползут вверх.
– А? Угадала. Наверное, когда‑то читала похожую книгу, да и имя подходящее, – криво врет Ника, но графиню устраивает ответ.
– Да, столько времени прошло. Мало ли кто услышал эту историю и переиначил на свой лад. Почти как «Ромео и Джульетта».
– А что стало с Бернардо?
Ника боялась задать этот вопрос, потому что не хотела слышать ужасную правду. В горле пересыхает, а перед глазами рисуется картина – юноша, который в отчаянии бросается к падающей в пропасть девушке.
– Разумеется, его повесили, – с легкостью отвечает Паола.
И ее ответ эхом проносится в голове Ники.