В следующую секунду отец Климент сгреб его в охапку и, не обращая внимания на его попытки вырваться, запустил пятерню во внутренний карман его пиджака и извлек коробку из-под скрепок. Он открыл коробку, и мы увидели двух огромных дохлых тараканов. Артемка с любопытством потянулся к ним рукой, но отец Климент, закрыв коробку, швырнул ее в сторону.
— Тараканишь?! — взревел он, багровея. — Опять за старое?!
Прежде чем он занес над Хромым кулачище, Бык уже висел у него на шее.
— Батяня, ты че! — успокаивал он. — Опомнись, ба-тяня, тут все свои...
— Тараканов людям подсовываешь? — орал на Хромого отец Климент, пытаясь освободиться. — Деньги с них трясешь?! Люди у сердца иконки носят, а ты тараканов дохлых таскаешь?!
Испугавшись его гнева, Артемка захныкал.
— Он не со зла, батя, — уговаривал Бык отца Климента. — Глупый он, жадный. Ты не серчай... Сам подумай, если ты его стукнешь, он враз помрет. Зачем тебе такой грех на душу брать, в Божьем храме человека на глушняк ставить? В натуре не отмолишь. Гляди, как мальчишку напугал.
Его слова действовали. Отец Климент опустил руки, показывая, что сдается. Бык потрепал его по загривку и ослабил хватку. С минуту отец Климент молчал, избегая смотреть на Хромого.
— Прости, брат, — с усилием произнес он, наконец. — Обратно демоны обуяли. Везде меня ловят. — Он перекрестился. — Кто я есть, чтоб другого судить? Инок недостойный, паче всех грешнейший.
Хромой слушал его недоверчиво, явно опасаясь новой вспышки. Теща взял коробку с тараканами, вышел наружу и вскоре вернулся.
— Нету больше, — весело сообщил он. — Кранты животным. Барыги могут спать спокойно.
— Его раньше Олегом звали, а погоняло так и было Батя, — пояснил мне Бык, когда мы вновь полетели по ночной трассе. — Всегда был такой... не знаю, как сказать, идейный, что ли? Хочешь жить — умей вертеться, правильно? А ему надо, чтоб все по-честному, не может жить, как люди живут. В армии за чайников впрягался, с дембелями воевал... С нами когда работал, пацаны тоже на него жаловались. Начнут, к примеру, барыг дербанить, а он не дает до талого загрузить. Пацанам стремно, что он за барыг заступается. Правда, у нас он недолго был, они с братом в засаду попали. Братишка младший домой его подвозил, а их там с автоматами дожидались. Тачку им насквозь прошили, в каждого по обойме засадили. Пацаны, кто видел, рассказывали, машина вся в кровищи была, они там, как консервы в томате, плавали. Братишка, тот сразу концы отдал, восемнадцать лет пацану было. А отец Климент выжил. Полгода мы его по больницам возили. А как ходить начал, в монастырь уехал. Сперва где-то на Севере жил, типа как послушником, потом сюда перебрался.
— А на что он существует? Вы даете?
— Не, у нас не берет. Батрачит. По деревням ходит, старичью по хозяйству помогает, а они его за то кормят... До Москвы километров сто осталось, пора скорость сбрасывать, а то московские гаишники любят до иногородних докапываться.
— У нас машины темные?
— С чего это она темные? — обиделся Бык. — Темная — это которую за углом угнали и номера перебили. А у нас — честные, американские. В Штатах их дернули. Они только в Америке в розыске. На них по всей Европе спокойно можно рассекать, не то что по России. У нас и европейские есть, которые в Европе причесали. На них по России можно ездить, а в Европу лучше не соваться. Но я такие в Москву не беру. Береженого бог бережет.
— А совсем честные тачки у вас есть?
— Совсем-совсем?
— Ну да. Те, которые законно на Западе у дилеров купили и законно здесь растаможили.
— Шутишь? Такие стоят до небес. Их только фраера покупают, вроде вас. И то вам втихаря ворованные впаривают.
...В Москву мы въехали под утро. Ореховские встретили нас на МКАДе и отвезли в небольшую гостиницу на окраине, где нас разместили по чужим паспортам.
— Магадан — это вам не глухомань, а столица Севера! Это, так сказать, великий русский город! Да. Очень даже великий! — Косноязычный магаданский губернатор пыжился в поисках нужных слов. Разумеется, он не потрудился написать поздравительную речь заранее и, стоя на сцене, импровизировал, сочиняя нескладные дифирамбы. Истощив фантазию, губернатор взмахнул кулаком и выкрикнул:
— Магадан — это Москва, только с другого конца!
Зал зааплодировал — олицетворять «Москву с другого
конца» магаданцам понравилось. Нарядная публика, собравшаяся в зале драматического театра по случаю городского юбилея, состояла в основном из местных чиновников. Ни образованием, ни красноречием они не блистали и, выступая, несли такую околесицу, что было стыдно слушать.
— Животные, — с раздражением думал Лисецкий. — Господи, какие животные!
