Иногда мне кажется, что нужно быть прилюдно забитым неудачником. Ваш лотерейный билет наконец-то (спустя каких-то двадцать лет!) принес миллионы? Муж подарил дорогую иномарку (купленную в кредит)? Дочка выходит замуж по любви (и даже без огромного живота под платьем)? Молчите. Съешьте еще одно печенье и запейте утренним свежесваренным кофе. Иначе ваша радость начнет покрываться плесенью и гнить.
Люди стали завистливыми. Даже те, кто когда-то был очень близок. Неудачи ломают. Перестраивают мышление. Лишают воли. Ты стройная и ходишь по вечерам в спортивный зал? Не беда, появится ребёнок, встанешь к плите с бигудями на немытых волосах и в драном халате. Мужчина дарит регулярно цветы, проявляет нежность и заботу? Ерунда, до конца конфетно-букетного периода остались считанные дни (засекай!), после чего окунешься в серые будни, где все те же кастрюли да сковородки. Дети помогают? Для отвода глаз, ради завещания, а сами-то наверняка уже обдумывают план, как бы квартиру побыстрее к рукам прибрать.
Приходится давиться счастьем, проглатывать застрявший ком в горле, тушить огонь в глазах. Потому что если не ты сам, то тебе обязательно напомнят, кто ты и что значишь. И ведь ничего не докажешь, не пробьешь толстенную стену зла на весь мир. Разве что своей неудачей. Только тогда пожалеют, по-доброму утешат: «Ну мы же говорили, что именно так все и будет. А ты вздумала к небесам взлететь! Выскочка…» И, конечно же, порадуются. Ведь кому-то еще хуже.
Один телефонный звонок выбьет весь воздух из легких. Брошенное вдогонку слово сделает землю под ногами зыбкой, словно песок. Холод пустого взгляда навсегда остановит сердце, отбивавшее прежде радостный ритм жизни.
Никто не помнит самое обычное утро до мелочей. Все идет по выверенной временем схеме с небольшими погрешностями. Меняются лишь рубашки, предпочтения в еде, музыка в плейлисте. Куча незначительных событий, непримечательных мест, незнакомых людей. Мир проносится перед глазами серым, безликим потоком.
Тот день был именно таким. Абсолютно незапоминающимся. И спустя какое-то время стерся бы из памяти. За ненадобностью. Если бы не…
Я только принял присягу. Несколькими неделями ранее. У меня отлично получалось пришивать погоны, не ломая тонкие иголки. Уже почти уверенно держал автомат и иногда попадал в мишень, упрямо избегая центр. На мне болталась новенькая форма, и щеки еще не распирало от казенных харчей. Жизнь казалась относительно сносной, с едва уловимыми нотками романтики.
Вечером нас подняли по тревоге, вывели на плац. Очередное построение. Шелестели разговоры. Кто-то курил. Командир долго молчал, прохаживаясь перед первыми шеренгами, собирался с мыслями, а потом заговорил.
Есть вещи, о которых предпочел бы никогда не знать. О грани, на которой можно балансировать нескончаемо долгое время, находясь в безумном напряжении. До дрожи в коленях. О словах, тихих, размеренных, разрывающих барабанные перепонки своей силой, сковывающих холодом мурашек. О завтрашнем дне. Возможном. Таком призрачном, словно туман ранним утром. Мгновение, и от него не останется и следа.
Мир чрезмерно хрупок. Равновесие относительно. А ошибки слишком очевидны, чтобы на них учиться. Я стоял и думал о том, как дальше жить в том гипотетическом ужасе, который мог накрыть в скором времени с головой. Мне всего семнадцать. И я не хотел умирать.
В тот день рухнули башни-близнецы. И заговорили о войне…
Она тихо хихикнула. Промурлыкала. Побежала, шлепая босыми ногами. Что-то хлопнуло. Холодильник, наверное. Вдруг зашипело и полилось. Наполняя стеклянный стакан, засмеялась: «Жажда замучила», и запыхалась.
Следом другие шаги. Тверже, тяжелее. Он спокойно прошел за ней. Взял бутылку, сделал глоток. Немного поморщился, словно порезав горло ледяной водой. И тут же улыбнулся.
Она, чуть склонив голову, на него посмотрела. Прикусила губу, подмигнула. Притянула к себе, схватив за ворот рубашки. Не застегнутой, наспех надетой. Поцелуем коснулась щеки. Очень нежно, почти невесомо. И тут же, будто от возмущения, оттолкнула его игриво.
Он догнал ее в коридоре, ухватившись за пояс халата. Потянул на себя, распахнул, сорвал. Ловко, молниеносно. Несильно, в самую меру, сжимая горло рукой, посмотрел на чуть приоткрытые губы. Прикусил подбородок, спустился ниже.
Она закатила глаза, выдохнула спертый воздух. Вздрогнула, простонала, растворяясь в мурашках на коже. Обхватила его руками, заскребла ногтями по телу. Торопила его словами, разрывая рубашку в клочья.
Ты стоишь, замерев на пороге, не успев вставить ключ в замок. Вдруг так холодно стало. И одиноко. Чуть подумав, садишься у входа. Прямо в осколки разбитых мечт.
Может, пойти прогуляться? И вернуться под самый вечер, сделав вид, что ничего не знаешь? Ведь и запах уйдет. Чужой. И румянец исчезнет с лица. Она улыбнется, как прежде. Обнимет. Ты поймешь. Всё. Ведь сам не подарок.
Или лучше ворваться вихрем через открытую настежь дверь? Закричать на нее, ударить? Раскрытой ладонью наотмашь. Чтоб запомнила насовсем. Выволочить того, другого, из квартиры в холодный подъезд.
