Мое детство было… насыщенным. Правда, многие моменты начисто стерлись из памяти, наверное, сработал защитный механизм. Большая часть историй была рассказана мамой много лет спустя. Это были девяностые. Время передела территорий, группировок и бригад, беспредела и самоуправства. Время, когда предложение поговорить с где-нибудь за углом означало совсем не мирный треп в курилке, когда драка стенка на стенку с арматурой на поле за домом становилась обычным явлением, когда машина скорой помощи у школы и черные мешки с учениками из параллельного класса, умершими от передозировки наркотиками, переставали вызывать какие-либо эмоции, когда в квартиру врывались вооруженные головорезы, а на людной улице пытались силой затащить в машину… То было время неоднозначное. Тебя либо ломало, либо закаляло. Тогда я считал, что быть смелым – это сказать, глядя в глаза, что ты ни с кем не работаешь, ответить, если ударили, пойти на стройку играть, зная, что можно упасть.
Сейчас всё изменилось. Многие поступки из смелых превратились в безрассудные. Какая стройка, когда «кирпич башка попадет – совсем мертвый будешь»? Зачем эти бессмысленные петушиные бои, если можно договориться и остаться, что называется, еще и в плюсе? Зачем вообще напрасно рисковать имуществом, здоровьем и жизнью, в конце концов? Погоня за адреналином не делает нас смелыми, хотя мы и перешагиваем через себя и свой страх, испытывая судьбу.
Дочка гордится мной и хвастается, рассказывая всем, как я прыгнул с моста высотой двести семь метров. Папа может всё и даже больше! Он ловкий, умелый и очень смелый. Я лишь улыбаюсь и не спорю. Придет время, когда она сама поймет, какие безответственные поступки совершают взрослые.
Потому что смелость должна быть наполнена смыслом, быть во имя чего-то, ненапрасной, если что пойдет не так. А доказать самому себе, что ты мужик, – это, простите, безрассудство!
Я закрываю глаза и улыбаюсь, потому что иначе нельзя. Это такая игра: досчитать до пяти и пойти искать. Простая до невозможности, если знать правила. Нужно всего лишь идти в неверном направлении, открывая на своем пути как можно больше дверок шкафов и ящиков, при этом не забывая громко комментировать свои действия. Рано или поздно она сдастся и громко рассмеется, выдав себя.
«Один», – начинаю я. Каждый раз заглядывая в ее темно-карие, удивительно глубокие, бездонные, затягивающие в неизвестность глаза, чувствую, что мое сердце замирает. Как и время. Пройдет вечность, а я по-прежнему буду стоять и молча рассматривать тонкие изгибы линий чудного рисунка, что кроется внутри.
«Два». Она такая непоседа. Вечно в движении. Что-то делает, куда-то идет, кому-то помогает. Хочется взять ее за руку, остановить, развернуть, чтобы лишний раз полюбоваться или прижать к себе, обнять. Но она лишь спросит, что случилось, и снова завертится, закружится в водовороте своих неотложных, никому не понятных дел.
«Три». Помню её совсем маленькой. Когда я ругался, она всегда горько плакала. И я ведь не со зла, не специально, считая свою правоту исключительной. Потом, положив голову мне на плечо, приобняв за шею, всхлипывая, она засыпала на мокрой от слез футболке. А я боялся пошевелиться. Так и стоял на месте как вкопанный.
«Четыре». Первый шаг. Сказанное слово. Написанная буква. Такая неровная, неуклюжая. Похожая на покосившийся и, в конце концов, рухнувший под тяжестью времени старый дом. Но столько безудержной радости, непередаваемой гордости приносят эти кривые линии, оставленные на бумаге в бесконечных попытках изобразить слово «Папа»!
«Пять». Она быстро растет, слишком стремительно взрослеет. Теперь уже я мечтаю засыпать ровно в десять, слушая ее чуть запинающийся на сложных словах в книге голос, с обязательным поцелуем в финале в колючую щеку и громким щелчком выключателя, погружающего комнату в темноту.
– Паааап? – она дотрагивается до моего плеча, вырывая из мыслей. – Ты там заснул, что ли?
Сморщенный носик, руки в боки. Вот мы и поменялись местами. Отчитают теперь, поставят в угол и лишат стакана молока с овсяным печеньем. А день так замечательно начинался!
Люди встречаются и расстаются. Хотя мне кажется, что в одиночество мы ныряем чаще. Оказываемся в стеклянном кубе, наполненном до отказа водой. Нет ни магии, ни уловок, ни каких-либо секретов, нет ничего, что помогло бы выбраться из западни. Зато есть какое-то время и, возможно, немного воздуха под потолком. Каждый распоряжается сам дарованными ему сокровищами. Каждый отчаянно пытается проломить стену, успеть. Каждый ждет спасения. Но что, если никто не придет? Если никто не услышит слабеющий с каждой секундой стук? Вот она, смерть. Такая страшная…
