Я стоял на носу большого противолодочного корабля и наблюдал за льдинами, лениво ползущими по водной глади Кольского залива. Было два часа ночи, а солнце, издеваясь, до сих пор висело над лысыми сопками. Всё вокруг приобрело медный оттенок. И пугало своей нереальностью. В любой момент я готов был услышать голос режиссера: «Стоп, снято!», после чего загорелся бы яркий свет, на мгновение ослепив, появились бы люди из съемочной группы и стали бы разбирать сколоченный из досок макет корабля, обсуждая какие-то жизненные мелочи. Только вот время все шло, а тишина по-прежнему разъедала слух. Порыв ледяного ветра ударил в грудь, прокрался под бушлат, обманул шерстяную тельняшку, царапнув холодом незащищенную кожу. Пора было возвращаться в каюту, где меня ожидала верхняя шконка и полчище крыс, вечно скребущихся по другую сторону потолка в нескольких сантиметрах от кончика носа.
Армия – это мясорубка. Она перемалывает всех. Без разбора и исключений. Только пока одни превращаются в немощных калек, другие усваивают урок и больше не подставляют щеки для неожиданных ударов.
Я помню, как нам кричали, чтобы мы, новобранцы, вешались. Как летели со всех сторон удары, если до команды «Отбой!» не успевали умыться. Как посреди ночи поднимали по тревоге и отправляли в сопки в полной выкладке. Как разорвалась боевая граната на вершине бруствера, и землей засыпало спину. Я помню…
Я знаю, как начинается дружба, способная выдержать бесконечное расстояние и долгое молчание. Как горит в глазах ненависть, сжигающая дотла внутри человечность. Как пахнет предательство ранним утром, пока все спят. Я знаю…
Я видел, как связывают руки за спиной в смирительной рубашке, когда мучения становятся невыносимыми. Как течет кровь из раны от ножа, расплываясь алым пятном на белой одежде. Как проезжает над головой танк и как летит потом в него граната. Я видел…
Я слышал выстрелы. Но больше слышать не хочу!
Я тихо пел, почти что про себя. Слова сами выскакивали из памяти, пока пальцы отбивали едва уловимый ритм по запотевшему стеклу.
Шел дождь. Омерзительно противный, стирающий не только очертания города – всю жизнь, устремляющуюся потом бурным потоком в водосток.
Следующая остановка моя. Увы, до пляжа не дотянул чуть менее двух тысяч километров. Чего-то не хватило. Так бывает.
Она сидела в самом конце автобуса. Одна. Сжимала бумажный платочек в крохотном кулачке. Другой рукой держала телефон. Экран мгновение назад погас, сверху на него упала слеза. Потом еще. Тихий всхлип.
Кто-то по другую сторону вдруг образовавшейся бездонной пропасти оглушил признанием: она не нужна. Шепот, крик… Что толку в последовательности реплик, когда ИХ больше нет. Ничего нет… Я всё слышал.
Сколько ей лет, задумываюсь? Ведь молодая совсем. Рыжие кудряшки казались на бледном личике совсем огненными. Вздернутый кверху миниатюрный носик. Кукла.
Я видел, как слова били пощечинами наотмашь. Как задрожали уголки губ, а щеку обожгла первая слеза. Она пыталась скрыть эмоции, кутаясь в свой яркий плащ, вжимаясь в потрепанное кресло. Затем сдалась.
Она плакала тихо. Одними глазами. И беззвучно вздыхала. Гнулась. Ломалась. Несчастье заполнило ее до краев. И утопило…
Я накинул капюшон на голову и вышел на улицу.
Говорят, истории могут лечить души. Собирать из осколков разбитые некогда сердца. Какими должны быть эти истории? Когда их рассказывать? Нужно ли?
Тогда она не поверила бы ни слову. Мир и без того слишком хрупкий, а лжецов вокруг предостаточно…
Иногда в моей голове практически приживается мысль, что все люди вокруг – полнейшие моральные уроды, включая меня. Но все же хватает сил прогнать эту редкостную чушь.
С самого детства, наверное, чуть ли не с ясельной группы сада, в молодой, наивный и неподготовленный мозг начинают вколачивать гвозди бездарности: «Ты тупой, неуправляемый, грязный, неуклюжий, хныкающий…» В школе учителя, преподавая несбалансированную программу, рассчитанную на среднего ученика, не учитывая индивидуальные особенности каждого по отдельности, продолжают опускать самооценку до уровня плинтуса.
Те, кто принимает для себя достаточно непростое решение пойти служить, ощущают, как из предмета одушевлённого они превращаются в лучшем случае в ничто, периодически окунаясь по самую макушку в нечистоты.
И вот, казалось бы, финишная черта, за которой то самое светлое будущее. Но, вырвавшись из рабовладельческой молодости, взрослые и опытные сотрудники вдруг начинают катать вату. Так считают те, кто сидит на жердочке выше. Им ведь виднее, горизонт не завален бесполезным хламом. Снова приходится выслушивать о том, что жизнь – весьма специфическая субстанция, в ней без знания сложных, но весьма поверхностных терминов не прожить ни дня. Тем временем сон становится уже не таким крепким, нервы отчаянно начинают требовать алкоголь, а жена – хорошей взбучки.
