Так трудно чувствам давать оболочку. Неизмеримо сложно фонтан эмоций изобразить семью цветами. А ведь хочется ей столько всего рассказать! Проникновенно, острой, обжигающей сердце стрелой. Честно, не скрывая слез радости, не пряча румянец стеснения на щеках. Но каждый раз, когда я смотрю ей в глаза, слова застревают в горле, падают камнем в желудок, разрываясь жутким страхом, что молчание может быть истолковано неверно. Губы приоткрываются, но из них вырывается лишь горячее дыхание, обжигающее ее ухо, испепеляющее тишиной слух, покрывающее пеплом душу. Так думаю я. А она…
Слово. Два. Даже три. Всего десять букв. Очень коротко и столь глубоко. Охотничий нож в протянутых руках. «Убить нельзя пощадить». Вечная задача. Простая и жестокая одновременно, словно русская рулетка. Или ромашка полевая. Или подброшенная в воздух монета. У Судьбы в этом плане отвратительный вкус, не тех помощников она всегда выбирает. Слишком большая погрешность.
Телефон вибрирует. Новое сообщение…
Что-то меняется, всегда… Безмятежность предает, оскверняя прежние мечты. Причитая, выламывая руки, зажмуривая крепко глаза, оставляя место надеждам на кончике языка. Этого не почувствовать, глубоко вобрав в себя морозную свежесть утра, выбираясь из теплой постели на заснеженную дорогу. Не увидеть, наблюдая, как растекается по горизонту оплавленное солнце, оставляя после себя жирный след. Слух подводит, роль у него давно не главная, да и места спекулянты предлагают больше в зрительном зале, нежели на сцене. Стар, немощен, не нужен. В общем-то, никто не нужен. Теперь.…
Стрелки часов медленно отщелкивают минуты, разбивая вдребезги тишину. Позволяю себе закрыть глаза, окунаясь в призрачную псевдореальность. Мне почему-то представляется, что это таймер на бомбе с обратным отсчетом. Забытый кем-то чемодан в глубине, казалось бы, знакомой души. Слышу перекличку механизмов, чувствую едва ощутимую вибрацию и этот тошнотворный привкус неизбежности во рту. Ведь совсем рядом, прямо под носом. Опасный заряд, лишающий безразличного будущего. Выворачивает наизнанку. «Тик», и пролетело мгновение жизни, бесполезное, долой хлам, всё на помойку! Ничего примечательного, жалкая горстка отравленных мыслей. «Так». Снова шуршит пожелтевшая бумага, хрустят сухие листья под ногами, скребется противный надоевший дождь. Банальности, изъеденные временем от скуки. Прочь и эти воспоминания.
В перерывах между звонкими ударами (стрелка с натугой перемещается вперед, кряхтит и в конце громко выдыхает, умирая побежденной), когда всё вокруг замирает, я слышу что-то еще. Становится страшно. Я открываю глаза и переворачиваюсь на левый бок. Рядом ложится моя тень, покорно, почти беззвучно. Она издевается, принимая мою позу, опуская голову на чужую подушку, накрываясь не своим одеялом. Я ненавижу ее, эту бестактность и хамство. Но не боюсь. Страшно от другого…
Щелкает выключатель лампы, погружая комнату во мрак. Темнота наваливается неподъемной плитой, вдавливая в кровать, избавляясь от последнего воздуха в легких. Но я терплю. Есть время побороться. Считаю до десяти, пытаюсь успокоиться. Но слышу снова лишь смертельный приговор. Его мне объявляет тишина, смеясь в ответ поднятой в воздух занавеской от ветра, ворвавшегося ночью сквозь приоткрытое окно. Нет стука сердца, того, родного, что рядом убаюкивал и дарил живительное спокойствие. Нет её запаха, того, что подбрасывает в небо с первых нот, восторгом заменяя землю под ногами. Подушка также холодна, а одеяло, аккуратно сложенное, посапывает мирно, изредка храпя.
Не страшно вовсе. На самом деле очень жутко. Проваливаясь в пропасть, попадаешь в кокон липкой пустоты, высасывающей всё живое. Кричать бы, но из изодранной до крови глотки вырваться способен лишь безропотный хрип. И пули нет, лишь пистолет. Но что это изменит, когда и жизни давно нет? Без стука сердца, теплого дыхания, прикосновений. И голоса, родного, до дрожи, до полчищ мурашек…
А я ведь ей пишу. Каждый день…
Ничего не спрашивайте. Мне трудно будет объяснить некоторые вещи, если, к примеру, она когда-нибудь захочет узнать их природу. Потому что иногда абсурдные поступки в реальности являются единственными выступами, за которые можно ухватиться, чтобы не упасть в пропасть. Я цепляюсь за каждую такую возможность, чтобы сохранить… внутри тот мир, что мы построили вместе.
Я зажигаю свечу. И никогда не включаю свет. Вырываю из блокнота лист бумаги, беру шариковую ручку и начинаю писать. Дается мне это с огромным трудом, но с каждым разом всё легче и легче, буквы обретают понятные очертания, почерк выравнивается, и в длинных строчках появляется хоть какая-то эстетика. Едва различимая, но все же видимая.
