– О нет, моя Асин, это совсем не больно, слышишь? Надеюсь, ты сможешь меня простить. Ведь сможешь? – Мама посмотрела на нее своими яркими глазами и вдруг дернулась, а изо рта ее вновь исторглась вода вместе с черными, извивающимися подобно червям водорослями. – Мы с тобой неделимы, Асин. – Ее щеки тронул легкий румянец, и она накрыла губы ладонью, будто слишком громко икнула за столом. – И встретимся вновь. Смерть не угонится за нами. Я ей не позволю.
«Небокрушитель» задрожал от очередного удара. Даже Асин почувствовала это, хотя и парила невысоко над палубой, беспомощно поджав ноги. Она то и дело уворачивалась от не замечающих ее людей, чтобы ненароком не столкнуться с ними. Происходящее все еще виделось ей сном – кошмаром, в который она наконец рухнула, когда бесконечная нора вдруг оказалась конечной.
– Что это? – Голос Асин прозвучал удивленно, хотя удивления в ней не осталось: лишь бурлящая злость.
– Я, – с улыбкой ответила мама. – Настоящая я, – добавила она, будто это хоть что-то могло объяснить. – Вернее, огромное рыбье тело. Я все еще могу немножечко им управлять. – Она пошевелила пальцами.
– Зачем? – спросила Асин, а опустевшая голова на мгновение показалась такой легкой. Но и она постепенно заполнялась алой, как закатное небо, яростью.
– Потому что ты не хочешь сиять. – Мама говорила так, будто Асин уже должна была это знать. – И если гнев не помогает, то остается другое, одно из самых сильных чувств. Страх. Аномалии, моя искорка, не контролируют себя. Они вспыхивают и гаснут, вспыхивают и гаснут. И так – до бесконечности. Но ты особенная. Разумная. Слышишь?
Она слышала. И ей это совсем не нравилось.
Мама говорила ее губами – теперь тонкими и бескровными, – и касалась ее пальцами ее лица. Асин же даже не могла нервно пожевать свои волосы.
– Раньше все было проще. – Мама, кажется, обиделась. – Ты начинала злиться и – бум! – время свивалось в кольцо и снова работало на меня. Почему не выходит сейчас? Ты вроде как по-человечески разбилась. Тебя увозит от папы красивый, но злой мужчина. Твой единственный друг то ли жив, то ли нет. А твой корабль пытается разбить твоя же мать. Ты уже должна сиять! А я уже должна слиться со своим шумом в этом даже немного симпатичном теле.
– Откуда ты… – Асин не договорила. Но мама и так прекрасно ухватилась за нить ее мыслей.
– Сейчас я бестелесна. По твоей, между прочим, вине, – уколола ее мама, явно надеясь разбудить совесть. – Я здесь. И одновременно везде. Прошиваю тончайшей иглой ткань мира. Это немного сводит с ума, знаешь ли. И как Бесконечная Башня все это выносит?
Если эти вечные перерождения и правда напоминали отрезы ткани, сложенные друг на друга, неужели Башня острым шилом пронзала каждый? Асин могла с трудом даже представить подобное. Бесконечная Башня, если верить словам мамы, видела десяток слоев жизни, находилась в каждом из них, пока Асин с трудом управлялась с одной – со своей.
– Смертное тело непрочное, быстро стареющее. Но с ним я перестаю быть одинокой. И перестаю сходить с ума от огромного количества прошлой тебя. Ты такая назойливая, такая упрямая! – высказала ей мама. – Я вижу все прошлые кусочки – они назойливо стучат в голове своей успешностью, – и не могу понять, почему ничего не выходит сейчас? – возмущалась мама с такой простотой, будто Асин не вовремя вернулась домой, а не отказывалась отдать в пользование свое тело.
«Потому что я гасну, – замаячила в ее голове ускользающая мысль. – Во мне остается все меньше тебя. Разве может сиять огарок?» Но мама, глядящая на нее с упреком, наверное, думала, что у нее в запасе целая вечность, забывая, как и все другие, предыдущие циклы, предыдущие жизни. Исчерпавшая себя аномалия исчезала, не оставляя ничего. А исчерпавшая себя Асин? Если верить Вальдекризу, она переставала быть аномалией. Вот-вот станет обычным человеком и получит в дар собственную жизнь. Которую будет так просто испортить очередным неправильным выбором.
– Наверное, ты просто разучилась, – с ноткой сожаления произнесла мама, как если бы говорила, что Асин до сих пор не знает буквы.
– А меня кто-нибудь учил, чтобы я могла разучиться? – мгновенно вспыхнула Асин. – Это тебе нужна была искра, тебе нужна была вечная жизнь! Тебе, мам! Почему ты ни разу не спросила, чего хочу я?
Мамины глаза заметались, брови поднялись, образуя кривенький уголок – она собиралась то ли заплакать, то ли возмутиться. Она не обращала внимания на Вальцера, оттаскивавшего в сторону тело той, кого он по-прежнему принимал за Асин – и в глубине его зрачков отражалась именно она, только слегка обезумевшая и зачем-то говорившая с пустотой.
– И чего же? – нехотя спросила мама, хотя, судя по недовольному выражению ее лица, сказать она собиралась другое, но почему-то отступила. Может, вспомнила вдруг, что она все-таки мама. Вспомнила и недовольно посмотрела на Вальцера: – Ты дашь мне договорить или нет? – И тут же добавила тихо, недовольно: – Кретин.