Заморосил дождь. Он шуршал в листве, стучал по сваленным в кучу ранцам и впитывался в одежду. Мелкие капли стекали по кожаным жилеткам и плотным ремням. Неизвестно, как долго Асин просто стояла, но ресницы ее успели слипнуться. Она вытерла кулаком мокрые глаза, всмотрелась вдаль и, не увидев Атто, побежала к лестнице. Там, замерев у нижней ступени, подняла руки над головой и выпустила в воздух сноп оранжевых искр, ярких, как скрывшееся закатное солнце.
Асин стояла у каменного фонаря, разбитого, безголового, поросшего гибким растением с широкими округлыми листьями, и слушала дождь. А затем его слабый шорох заглушил совсем другой звук. Асин показалось, это тот самый гром – выстрел из пушки воронов. За ним последовал еще один. И еще. Оглушающие хлопки вспарывали воздух и отзывались в сердце, которое ошалело билось в горле.
Когда на самом верху лестницы показался Атто со знакомой, забитой до самого верха сумкой на плече, в воздух поднялись клубы дыма – серо-черные, они сливались с зарождающейся ночью. А вдалеке, там, где стоял храм, затрещало голодное пламя и загрохотали падающие колонны. Атто не обернулся. Он поправил сумку и широким пружинящим шагом спустился по лестнице. Поравнявшись с Асин, он заглянул в ее глаза и протянул руку, чтобы привычно потрепать по свалявшимся волосам, усыпанным мелкими каплями дождя. Но она наотмашь ударила по ладони, а затем, зло сжав кулак и стиснув зубы, – по лицу. Атто не отстранился, не перехватил бледное запястье со вздувшимися венами – лишь усмехнулся и коснулся пальцами своего тонкого носа.
– Сразу видно – ее дочь, – прошептал он, чтобы только Асин услышала это.
– Я… я вас ненавижу, – процедила она. Костяшки болели, совсем скоро на них проявятся небольшие фиолетовые пятна, которые будут напоминать о случившемся. Хотя и без них Асин едва ли забудет.
– Любая аномалия опасна, девочка. Я обещал – я помог, – ответил Атто и все-таки взъерошил ее волосы одним легким движением. – Пойдем, нам уже спустили лестницу.
Асин хотела вернуться наверх, взглянуть на разрушенный храм и закричать – что есть сил – прямо в затянутое тучами небо. Но это желание так и осталось запертым в самой глубине сердца. Шаркнув подошвой по расколовшейся каменной плитке, которая уходила под покрытую утоптанной травой землю, Асин поплелась к остальным – туда, где сыпались вопросы и потрошились сумки; где открывались фляги и люди наперебой рассказывали каждый о своем коротком приключении, возможно не самом ярком, но точно запоминающемся. А затем все они вернулись на палубу «Небокрушителя», залитую теплым светом фонарей.
Там, устроившись у бочек в обнимку со своими припасами, Асин давилась папиными гренками и наблюдала за уже знакомыми лицами. Люди улыбались, говорили, но речь их сливалась в невнятный гул. Асин размазывала по щекам слезы, не давая им упасть на еду, а зубы ее отбивали частую дробь.
– Я забрал твой ранец, – раздался над головой голос Вальдекриза. Он плюхнулся рядом, стукнул по палубе каблуками высоких сапог и провел рукой по волосам.
– Угу, – глухо ответила Асин и протянула ему целую, уже давно утратившую мягкость гренку. – Хочешь?
– Давай, – сказал он, принимая угощение из ее рук. – Послушай, булка…
– Прекрати, – попросила она.
– Когда перестанешь быть булкой, тогда и прекращу. Так вот, знаешь, сколько еще будет такого? – Вальдекриз прервался, чтобы отхватить хрустящий уголок гренки. – У тебя лицо от слез опухнет, если будешь каждый раз так реагировать.
– Благодарю за совет. – Асин сложила руки на коленях и прижалась к ним лбом, не желая больше ничего выслушивать.
– Еще не поздно выбрать землю, Ханна.
Из наполовину съеденной гренки на палубу упал липкий ком перетертых ягод и разлетелся мелкими фиолетово-черными брызгами. По спине от самого ее основания пробежали мурашки, добрались до затылка, ужалили его слабым разрядом – и Асин тихо заплакала.
Железный Город громко стучал колесами паровоза по гладкой ленте рельсов. Он выдыхал через высокие трубы серый дым из давно прожженных легких. Он бил металлом о металл – звон отдавался в голове, а сердце пыталось подстроиться под его ритм.
Под дверью давно кто-то ходил: слышались то широкие и тяжелые шаги – мужские, то мелкие и частые – женские. Железный Город просыпался. Он накрыл шумом и едкими запахами, проникшими через приоткрытое окно, сонную Асин и попытался согнать с кровати. Покрасневшие от слез глаза болели, ныло перебинтованное плечо, в очередной раз докладывая, что решение отправиться в нутро храма было опрометчивым. Асин свесилась, убрала с лица спутанные волосы и осмотрела комнату, залитую слабым желтоватым светом. В воздухе кружились пылинки, пытались осесть, но ветер, дергающий рассохшуюся форточку, вновь и вновь поднимал их и пускал в пляс.