Вместе с порывом прохладного ветра в дом влетели собаки. Оставляя следы грязных лап на чистом, только недавно вымытом полу, они покружили у стола, поприветствовали хозяев лаем и медленно, царапая когтями гладкое дерево, направились к полупустой миске – там их ждал завтрак, вернее, его остатки: кот добрался до еды раньше.
– Я тогда помогал отцу грузить ящики и очень устал. Дело было ближе к ночи – это я прекрасно помню, так как подумал: «Что в такой поздний час на причале делает девочка?» А она сидела вдалеке от кораблей, свесив с острова ноги, красивая, как свет солнца, и очень приметная. О ней уже начали шептаться, но я ничего толком не услышал: мне было любопытно, что она здесь забыла. И я подошел. Бросил ящик, подошел к ней и так прямо и спросил. Ух, получил я тогда за этот ящик. Неважно. В общем, она сказала мне, что, если в ночи смотреть в сторону полной луны, можно увидеть Бесконечную Башню.
Быстро поглощавшая картошку Асин замерла с вилкой, занесенной над сковородой, и уставилась на папу. Пока она зевала, скромный недоеденный кусок хлеба смела на пол чья-то длинная тонкая лапа. Судя по хрусту, его тут же съели. Асин, впрочем, не видела в этом проблемы. Опустив руку, она привычно потрепала за ухом гладкую собачью голову. Асин думала о маме, пыталась собрать в голове сцену встречи, но смогла лишь мысленно выкрасить небо и океан ночными, почти одинаковыми цветами.
– А сколько ей было лет? – поинтересовалась Асин.
– Лет двенадцать-тринадцать. Не помню точно. – Папа наколол на вилку картофельную дольку, но лишь для того, чтобы выводить ею в воздухе круги. – Как ты понимаешь, я сел рядом и стал так пристально всматриваться вдаль, что глаза заболели.
Асин хихикнула, прикрыв рот ладонью.
– Мы сидели молча и не видели ни-че-го, кроме лунной дорожки на воде. А потом она сказала: «Меня никогда не заберут, – и добавила: – Вальцер кретин». Запомни это, птен. Вальцер – первое имя твоего наставника, Атто. Вот так я однажды узнал его. И до сих пор, – он усмехнулся, покачал головой с легким стыдом, – когда вижу его, в голове всплывают слова твоей матери.
Теперь Асин казалось, что и она будет слышать эту фразу при встрече с Атто, только папиным голосом – он явно пытался передать и мамину интонацию, и ее возмущение, при этом угрожающе помахивая картошкой.
– А почему кретин? – тихонько спросила Асин.
– Они же росли без родителей. Оба. И если Атто давно смирился с этим, то твоя мама очень хотела, чтобы ее однажды забрали. Видимо, в тот день он сказал ей что-то по-настоящему обидное. Но я не стал долго расспрашивать: ей и так было тяжело. «Ну, кретин. Чего на него силы тратить?» – сказал я ей тогда.
– А потом? – Когда папа сделал паузу, чтобы все-таки попробовать остывший на зубцах ломтик, Асин в нетерпении заерзала на стуле. – Что ты сделал потом?
– Как и любой уважающий себя семнадцатилетний парнишка, который забыл про этот проклятый ящик, получил нагоняй и забрал твою маму. Не без помощи родителей, – добавил он. – Она перебралась к нам. И каждое полнолуние мы ходили смотреть на небо.
– Увидели что-нибудь? – Заметив, что папа так и не приступил к завтраку, Асин подцепила яйцо, уложила прямо на румяный округлый ломоть и протянула его, перегнувшись через стол.
– Благодарю, Аси, – улыбнулся папа. – И нет, никакой Бесконечной Башни. Хотя твоя мать утверждала, что видела ее. А я не спорил. Иногда она казалась мне…
– Странной? – предположила Асин – и ей отчего-то ужасно не хотелось услышать короткое «да».
– Необычной. Мне это в ней нравилось. Как загадка, которую невозможно разгадать, – ответил папа, и Асин с нескрываемым облегчением вздохнула.
Сама Асин слышала разное про Бесконечную Башню. В книгах о ней не писали, хотя на их страницах любили рассказывать небылицы. Зато люди охотно делились историями – и каждая следующая отличалась от предыдущей, потому Асин так и не смогла собрать в голове мозаику из этих цветных стеклышек. Лишь в одном истории сходились: время в Башне текло иначе, но никто не мог объяснить, как именно. Асин довольно скоро потеряла к ней интерес. Вот и сейчас она не набрасывалась с расспросами о Бесконечной Башне, а просто кивала, пока вилка стучала по дну сковороды.
Зато так приятно было узнать о маме что-то новое. К тому же не от кого-то чужого, а от папы, за завтраком, с теплым молоком в кружке, после которого над верхней губой неизменно оставались белые тонкие «усы». Их Асин стерла тыльной стороной ладони и, поцеловав папу в щеку, понеслась за водой к дальнему колодцу – крошечному деревянному домику с покосившейся крышей; он стоял в окружении леса, в стороне от садовых участков.
Асин не переодевалась, не переобувалась. Как была, принесла два полных ведра, одно из которых тут же вылила в длинную деревянную поилку старушки Уны, и, отчитавшись перед папой, убежала. За спиной скрипнула калитка, поднялись в воздух клубы дорожной пыли, и Асин, громко топая не по размеру большими ботинками, побежала к Рынку, мимо красивых чужих домов и ровных заборов, под счастливый собачий лай.