– В Союзе был такой армянский пловец Карапетян, – продолжил поисковик, не обращая внимания на подкол. – Однажды он увидел, как троллейбус упал в Ереванское водохранилище. Карапетян нырнул в холодную воду на глубину десять метров, разбил стекло и продолжал нырять, пока не спас сорок шесть человек из девяносто двух. Представляешь? Сорок шесть бессознательных тел он достал со дна, и их откачали. Но после этого во сне ему долго снилась подушка сиденья троллейбуса. Знаешь почему? Вода была мутная, и в один из нырков он вместо человека вытащил подушку от сиденья. Понял это только наверху. И потом долго переживал, что мог вместо нее спасти человека. Но мог ли? Я считаю, что нет. Карапетян потом полтора месяца провалялся в больнице с пневмонией, все тело было стеклами изрезано. Он сделал все, что мог. И ты – ты сделала все, что могла. Человек не Бог. Научись отпускать.
Анна молчала, погруженная в свои мысли. Вот оно, погружение в водоворот! Карапетян нырнул в собственные бездны. А она, Смолина, готова к этому?
Мимо пронеслась табличка с перечеркнутой надписью: «Петрозаводск». Анна подумала, что, пожалуй, отпустить старое придется, чтобы освободить место для того, что грядет. Вот только это будущее, что сейчас маячило в опускающемся на трассу тумане, могло оказаться еще страшнее прошлого.
Мимо проносились желтые пятна леса с почерневшими от дождя проплешинами елей. По мере приближения к Ладоге из стылых болот по обочинам дороги выползал туман. Он стелился по серому полотну шоссе, тянулся из темного леса к «Ленд-Крузеру», словно невидимые руки призраков. Даже внутри машины Анна кожей чувствовала сырой холод, проникающий под одежду.
Щелкнул затвор фотоаппарата, и салон озарила вспышка. Резнов от неожиданности дернул руль, но вовремя выправил машину.
– Заняться нечем? – зло сказал Резнов. Виталик что-то высматривал через объектив в окружающем тумане.
– Мы же ведем гасследование, – парировал парень. – Нужны будут кадры с места пгеступления.
– До места преступления еще пара сотен километров, а ты мне уже надоел!
– Да ладно тебе, пусть щелкает, – вступилась Анна. – Он, кроме монитора-то, не видел ничего толком, вот и не нарадуется.
Вскоре они сделали остановку – заправиться и перекусить.
– Сколько нам еще? – спросила Анна.
– Ехать или жить?
– Очень смешно, Резнов!
– Часа два – если ты про ехать.
Заказали обед в придорожной столовой. Виталик застрял в туалете, Анна ждала заказ. Резнов неожиданно нашел старое пианино, притулившееся у стены. На безмерное удивление Анны, старый поисковик вдруг очень даже неплохо заиграл. Нежная музыка разлилась по обшарпанному заведению, так не подходящая этому месту и всему тому, что происходило в жизни Смолиной. Таким звукам место в консерватории. Это было что-то очень нежное, тонкое, ранимое. То, чего она никак не ожидала от Резнова. Его грубые пальцы извлекали поразительно мягкие звуки.
– Что это было? – спросила Анна, когда Резнов закончил играть.
– Шопен, «Осенний вальс». Сколько лет прошло, а пальцы помнят.
– Резнов, ты меня пугаешь.
– У меня же все по-другому должно было сложиться. Я до двенадцати лет знаешь чем занимался? Никогда не угадаешь.
– Сдаюсь заранее.
– Балетом.
– Да ну, Резнов!
– Зуб даю. Учился в Петрозаводском лицее, родители – преподаватели там же. После лицея – танцы, музыка… Мне лет девять было, я не понимал, чего хочу, а родители из меня пытались интеллигента сделать. Я даже во двор толком не выходил – некогда было. А потом… потом родители развелись. Я остался с матерью, старший брат – с отцом. У мамы от отчима родилась девочка, и как-то меня совсем выпустили из виду.
– Ты раньше не говорил про семью.
– Я и сейчас не буду. Сестра с родителями погибли в аварии в девяносто шестом. Отец от старости… А брат… его тоже больше нет.
– Умер? – осторожно спросила Смолина.
– Для меня – да, – отрезал Резнов, и Анна поняла, что продолжать не имеет смысла. – Короче, когда сводная сестренка родилась, я остался сам с собой и с кучей свободного времени, которое не знал, куда девать. И во дворе познакомился с местными пацанами – они постарше были на год-два и такие интересные – какие-то всё секреты у них там были… ну, я втерся в доверие. Они машины вскрывали. У нас кинотеатр был на районе, кино полтора часа идет, ну, они и работали на стоянке. Тогда в основном советские были, сигнализации у половины не было, вскрывались как орех. И вот я ночами сбегал из дома и с пацанами вскрывал машины.
– Зачем?
– Не знаю. Пацаны торчали от кассет, магнитол, а у меня все это и так было – семья не из бедных. Я до сих пор не пойму, зачем это делал. Просто… знаешь, помню, когда машину вскрыл, дверь прикрываешь тихонько, и такая тишина наступает. Зима была – Новый год. Мы в ту ночь мешками магнитолы домой таскали. И вот сижу в «копейке» – салатовая была, как сейчас помню. Тихо так в машине, и снаружи тихо снег падает. Я магнитолу отковыриваю, а сердце стучит так, что я его слышу. Вдруг хозяин придет?
– Ты адреналиновый наркоман, Резнов.
– Да уж… – вздохнул помрачневший Резнов. – Вот тогда и случилась в моей жизни роковая точка.
