Возражать было уже поздно, потому что мистер Глауб открыл дверь кареты, приглашая меня внутрь. Я бросил взгляд на кучера. Это был угрюмый крестьянин лет пятидесяти от роду. Он никак не среагировал на наше появление и опустошенно смотрел на вожжи, которые сжимал в руках. Профессор приблизился к кучеру, прошептал что-то ему на ухо, а затем сел вместе со мной в карету, пару раз стукнул по дверце, и мы тронулись.
На окошках висели толстые шторы, из-за чего внутри висел полумрак, однако вскоре мистер Глауб зажег лампу и озарил светом наше средство передвижения. Изнутри оно выглядело столь же невзрачно, что и снаружи. Единственное, что меня смущало, так это мешок, который лежал под сидением профессора, и как мне показалось, содержимое мешка несколько раз дернулось. Так же в карете находилась груда книг, аккуратно сложенная в алфавитном порядке. Мистер Глауб иногда бывает дотошно принципиален. Некоторые книги я видел впервые, хотя я очень часто пропадал в нашей академической библиотеке, правда изучить этот книжный лабиринт сплошь и рядом кажется невозможным, ввиду его огромной площади и хаотичного расположения шкафов. Можно неделями блуждать по библиотеке, но так и не найти из неё выход.
Среди книг были фолианты, посвященные анатомии человеческого, эльфийского и дворфийского телосложений, несколько томов на тему кристаллов душ и несколько манускриптов, названия которых были на руническом языке, которым, я, к превеликому сожалению, еще не овладел.
— Ладно, Сэм, путь нам предстоит неблизкий, потому я, пожалуй, вздремну. Если хочешь — можешь почитать что-нибудь из моей библиотеки. Проголодаешься — под тобой мешок с едой, но не опустоши его за один присест. Я не планирую останавливаться в какой-либо таверне по дороге. И да, тебе дозволено прикасаться только к книгам и мешку с едой. И не смей трогать занавески! — я вздрогнул и выпустил её край из рук. Судя по тому, как деревья проносились рядом, скорость была немалая, однако никакой качки не чувствовалось. Магия, не иначе.
После того, как мистер Глауб провел полноценный инструктаж, он лег на сидение ко мне спиной, и, укрывшись мантией, засопел.
Солнце уже село и писать становится почти невозможно. Заключенным не полагаются свечки, благо небо сейчас безоблачно и луна хоть как-то освещает мою темницу. Хорошо еще, что мне дали листы с чернилами, правда писать приходится ногтем, но скоро это уже будет не важно. Продолжу повествование.
Когда мистер Глауб уснул, я решил подробнее изучить переносную библиотеку профессора. На глаза мне попался изношенный годами манускрипт. На нём стояла печать Балаура, божества, поклонение которому находится под запретом. Мои познания об этом забытом боге ограничиваются правилом: “Если видишь изображение, похожее на пирамиду, пронзенную трезубцем — или сожги его, или беги”. Ни почему так нужно делать, ни чем Балаур провинился перед остальным пантеоном и смертными — никто, наверное, уже и не помнил. Я с улыбкой взглянул на спящую фигуру профессора. Его фраза про “слепое подчинение трактатам” в последнее время слишком часто стала иметь почву под ногами.
Я раскрыл манускрипт и вздохнул от досады. Он был написан на руническом языке, к тому же некоторые руны стерлись, о чем свидетельствовали кляксы в тексте. Однако приглядевшись, я обнаружил на полях заметки мистера Глауба. Для столь щепетильного человека, профессор писал безбожно коряво. Его наклон постоянно скакал, слова неторопливо утекали вниз, пока достигали границы, а нажим и размер букв напрямую зависел от настроения мистера Глауба. Под скудным освещением лампы заметки были похожи на тараканьи следы, обладатели которых, сперва хорошенько нагулялись по чернилам, а затем, едва заслышав шаги, в панике разбежались. Можно было лишь сказать, что мистер Глауб явно был взбудоражен своим исследованием, но какие он сделал выводы?
Ох, если бы еще тогда, в карете, я попытался разобрать заметки профессора, то всех этих бед можно было избежать, но увы! Я свернул манускрипт и вернул его на прежнее место, зная принципиальность порядка у мистера Глауба. Внимание моё привлекла рукописная книга, посвященная камням душ. К счастью, в ней отсутствовали пометки профессора, а почерк автора, который почему-то подписался тремя рунами, был понятен. Хотя, вероятнее всего, это был перевод какого-нибудь древнего фолианта на всё том же руническом языке.
Я открыл книгу на случайной странице и горько пожалел о содеянном, потому что не понял ни слова из написанного. Весь разворот был заполнен разного рода терминами, эпитетами и транскрипциями слов с других языков. Я увидел знакомое эльфийское слово “Дорай”, имеющее множество значений, но наиболее точное — “Рожденный”, но на этом мои познания на эльфийском ограничены, потому я мог долго гадать, о чём шла речь в этом абзаце.
