Старушка указала на маленький холодильник, в который с трудом поместился двухкилограммовый торт.
– Как хоть звать тебя? – спросила старушка, когда Леся вежливо оттеснила ее и принялась взбивать тесто.
– Леся. А вас?
– Инна Семеновна, – сказала старушка, а потом прибавила, наблюдая, как ловко Леся справляется с разогретой сковородой, половником и тестом: – Молодец девка! Ой, молодец! Муж-то у тебя всегда сытый будет!
Леся засмеялась.
– Это точно.
– Муж-то, что ль, есть?
– Нет пока.
– Скорь! Скорь! Така девка!
Леся задумалась, стоит ли у нее прививка от кори.
Через двадцать минут блины были готовы, и Леся с Ромой, с удовольствием обмакивая их в сметану и клубничное варенье, ели.
– Такая вкуснятина! – повторяла Леся, понимая, что от Ромы ничего эмоциональнее простого «спасибо» Инна Семеновна не дождется.
– Ешьте, ешьте. Худые такие. Поди не едите ничего в вашей экскидиции.
– Экспедиции.
– Как?
– Э-кспе-диции.
– Ну ешьте, ешьте.
Наевшись, Леся унесла их с Ромой тарелки в раковину.
– Я помою, – сказал Рома, подойдя следом.
– Спасибо.
– Какой хороший у тебя друг, – сказала Инна Семеновна, когда Леся вернулась за стол, а потом хитро добавила: – Иль жених?
– Друг.
– Тоже хорошо. А что же не женится-то, друг?
Леся вспомнила, что другом во времена ее бабушки называли того, с кем строили романтические отношения, и смутилась. Старушка все неправильно поняла!
– Нет, нет, – быстро проговорила Леся, – мы не вместе. Мы просто дружим. То есть совсем дружим. Без всякого…
Инна Семеновна поманила Лесю пальцем и тихо зашептала:
– Дурак он у тебя, что ль? Ловкая девка, зачем он без всякого-то?
Леся пожала плечами, густо покраснела и бросила взгляд на Рому, надеясь, что из-за шума воды он ничего не услышал, потому что Инна Семеновна хоть и считала, что говорила шепотом, но из-за своей глухоты неправильно рассчитывала громкость. А старушка тем временем не унималась: – А как он зенки-то на тебя пялит, ох! А сам он добрый, хороший! А брови какие! И высокий, высокий, ты посмотри… Не теряйся, сама как-нибудь… Посмелей надо быть!
Чтобы как-то перевести тему, Леся подошла к красному уголку и посмотрела на иконы. Особенно на ту, которую старушка с такой бережностью везла домой. На ней была изображена женщина. В одной руке она держала хлеб, а в другой – крест. В глазах ее светилась боль и одновременно любовь. Лесе показалась, что святая на иконе смотрит прямо на нее и будто говорит: «Я все понимаю». По левую сторону от головы женщины было написано на церковно-славянском «святая», а по другую сторону – «Иулиания Лазаревская». Лесина бабушка была набожной, поэтому Леся что-то знала о некоторых святых, но об Иулиании слышала впервые.
– Во время голода она все, что имела, продала, а на все деньги нищих кормила, – сказала Инна Семеновна, заметив Лесин интерес. – Поэтому и с хлебом на иконе. Сколько людей спасла, сколько-о-о… И моего отца в сорок третьем спасла, – в Сталинградской битве, поняла Леся. – Он говорил, три дня они тогда в окопах сидели, сил уже не было. Потом отступили к церквушке какой-то и там еще ночь провели. А там на стене – она. Смотрит, говорил отец, так по-доброму. Он еще говорил, давно такого взгляда за время войны не встречал. Все, говорил, испуганные, а тут нет испуга во взгляде, только добро. Он так и уснул, глядя на нее. А утром уже сражение, и отец мой сказал, что этот взгляд напомнил ему, что будет еще мирная жизнь и нужно за нее побороться. Выжил он у меня, всю войну прошел. А я в сорок третьем и родилась.
Леся кивнула. Чем-то ее тоже привлекал взгляд этой святой. Она сама не могла объяснить чем. Да, конечно, он полон любви, но что-то еще…
Но вот Рома домыл посуду, и они засобирались уходить. Время уже клонилось к вечеру. Солнце все еще стояло высоко, но в воздухе уже ощущался закат. Леся сама не могла понять, что так неуловимо меняется в природе. То ли тени становятся длиннее, то ли деревья смотрят более грустно, но даже без часов она могла всегда угадать период перед закатом.
Они почти уже доехали до шоссе, когда Леся сдавленно вскрикнула. Рома бросил на нее взгляд, остановил машину и расхохотался. Когда Леся поняла, что снова забыла торт, она побоялась, что Рома не сдержится и скажет ей все, что думает. Так обычно делал отец. Ему всегда нужно было выпустить пар, и он не сдерживался в выражениях. Но Рома, судя по всему, не был взрывным, а к Лесиной расхлябанности относился с юмором. Леся была ему благодарна за это. Она терпеть не могла, когда на нее орали.
Поняв, что ссоры не будет, Леся начала смеяться вместе с Ромой.
– Ты знаешь, дело принципа теперь не меня в целости и сохранности привезти, а чтобы торт просто довезти хотя бы, уже не факт, что в целости, – сказала Леся, когда они отсмеялись.
