– Именно потому пусть выродок живет. Когда подлечится – способность чувствовать боль вернётся к нему. Тогда я за него возьмусь, и он сообразит, что к чему. Он вспомнит, ручаюсь тебе.
Когда они стали ехать степью туэркинтинцев, деве отчего-то всё чаще вспоминался Лийнос – хрупкий, изящный, быстрый и неистовый в любви.
Ветер приносил запах большой воды, хотя до Фарайра, который северяне называли Фрийтосом, а магерландцы – Фаиордом, было не менее трех недель пути по прямой.
На привале Алвириан заскучала, глядя в огонь. Один из лучников отправился в дозор, Сарим и остальные доедали немудреный ужин – зайчатину с подсохшими лепешками. Шпионка достала флягу и, сделав глоток, пустила её по кругу.
– Сарим, ты вернешься из похода другим человеком, обещаю тебе. Твои дети уже никогда не будут нуждаться. И дети их детей, если только не вырастут транжирами. Расскажи мне о том, что заставило тебя стать лучником при Гнаконе.
– Я сын легионера, госпожа. И дед мой был воином, и прадед. Они рано женились, рано погибали…
– Но не ты, – усмехнулась Алвириан, видя, как чуть-чуть изменился в лице лучник. – Если хочешь рассказать нам печальную историю – расскажи. Возможно, это наш последний поход.
Сарим некоторое время молчал, скручивая грубыми пальцами заячью кость. Та треснула, и лучник бросил её в зашипевший огонь.
– Однажды… мы стояли у Аггеха – там переформировывались и пополнялись легионы, потрепанные в битве при Йюгаре. Гнакон был с нами, жил в лагере, и однажды его ограбили. Вора поймали в городе – когда он пытался сбыть золотые наручи, и это оказалась девка. Как она умудрилась обчистить охраняемую палатку остается тайной. Возможно – переспала со стражей… Когда её притащили в лагерь чтобы стратиг сам решил её судьбу, она надерзила ему. Не знаю почему, но это понравилась Гнакону. Он отпустил её, и приказал мне проводить воровку по дороге в сторону Ар-Тахаса, чтобы она не угодила в руки горожан.
Мы выехали на рассвете. Эта мерзавка дразнила меня, задирала подол, показывала язык, и я спросил её, зачем она делает. Не только это, но вообще. Она была красивой и легко могла окрутить богатого простофилю. А она сказала: «От судьбы не убежишь». И посмеялась, когда я хотел возразить. К вечеру мы наткнулись на виноделов, что спешили в Аггех со всей округи, чтобы успеть заключить договор подряда и поставлять своё пойло войскам, а они признали её. Она наследила по всей феме, эта девчонка. Кого-то даже обмазала дерьмом, правду говорю.
Так что меня и слушать не стали, а когда я попытался воспротивиться, просто стащили с коня.
Я видел, как её привязывают к дереву у дороги, а она поёт песенки. Потом положили хворост, который смогли быстро собрать – он доставал ей до груди. Те, кто ехал или шел мимо, останавливались поглазеть.
Она попросила хлебнуть самого лучшего вина на дорожку, и, когда один из купцов поднёс ей, отпила, сплюнула, нашла меня глазами в толпе и сказала: «Прощай, солдатик!»
Они подожгли хворост. Стояла сухая погода, и солнце садилось. Меня отпустили. Я протолкался к своему коню, достал лук и пробил ей сердце.
Я не хотел, чтобы она мучилась.
Потом я вернулся в лагерь и рассказал об этом Гнакону. Он помолчал и в точности повторил её слова: от судьбы не уйдёшь.
Потому я и пребываю с ним. Он понимает то, что мы хотим. Он понимает нас.
«Верность не покупается и не продаётся, – подумала Алвириан, смотря, как Сарим пошел сменить на посту своего человека. – Надо будет расспросить сегевела о Гнаконе».
Тахиос постепенно выздоравливал. По настоянию цеха пекарей, маркграф своим указом перевёл его в городской лазарет и юношу дважды посещал капитан стражи. Сирота прикинулся, что не знает языка. Он никому не верил. И очень удивился, увидев на пороге палаты Кискейлта. Тот стоял в своём дорожном плаще и, сощурившись, пытался высмотреть кого-то среди больных, рядами лежащих на грубых кроватях. Что-то толкнуло Тахиоса поднять руку.
– Друг! Как я рад тебя видеть! – обрадовался горец, подходя к нему.
Сирота криво усмехнулся.
– Да, – по-своему истолковал его улыбку Кискейлт. – Если ты будешь и дальше разрешать дырявить себя всем кому не лень, то и до тридцати не доживешь.
– А ты разве не должен быть у сира Домарда?
– Сир Домард – минестериал, маркграф даст ему другого оруженосца, я же теперь свободный лучник, просто состою в его отряде.
– Так он здесь?
– Да, мы вернулись. Ты теперь важная шишка – сам Каннер Илонский заинтересовался, кто ты, откуда прибыл и как замешан в похищении герцога.
– Никак, ты же сам знаешь. Я в это время сидел с тобой у дознавателя.
– Вот в этом-то и загвоздка, – совершенно не к месту подмигнул Кискейлт. – Да, ты сидел, но зачем потом сбежал вместе со мной? И зачем на тебя напали потом эти скоты? Тут явно что-то нечисто. Но я окажу тебе услугу.
– Да? – насторожился Тахиос.
Горец оглядел ряды больных, которые с любопытством прислушивались к их разговору. Почти все они были горожане.
– Ты можешь ходить? На улице солнце.
– Врач разрешил мне недолго…
– Отлично, пойдём. Я помогу тебе.
