— Маша поехала в командировку, попросила меня приехать и посидеть с Марсом пока ее не будет. Да близнеца одинаковых с лица и все такое, — пытаюсь пошутить и даже изобразить улыбку на онемевшем лице. Но это не работает. Ни для немигающего мужчины напротив, ни для меня в нервном ознобе. — Чтобы Марселю было комфортнее.
— Не понимаю, почему она ничего мне не сказала, почему не предупредила?..
— О том, что мы близняшки? — сверлю его провокационным взглядом.
— О том, что уедет! И что вы идентичны, как под копирку, да, — наконец, переходит из сдержанного равнодушия в эмоциональную тираду.
Теперь я «почти улыбаюсь» по-настоящему. С таким Мишей иметь дело приятнее, чем с холодным замкнутым йети.
— Отличный вопрос, — поддеваю его.
Может, с помощью еще парочки он откроет глаза и увидит всю картину, как она есть, а не то, как он ее себе придумал?
— Что? — недоуменно переспрашивает Миша, снова одаривая меня своим взглядом.
— Да ничего, — складывая руки в карманы, продолжая держать на лице равнодушную полуулыбку. — Отличная у вас семья, говорю. Полное доверие, близость и взаимопонимание. Настолько, что ты во мне усмотрел её, — киваю на дверь квартиры, за которой сестра укачивает его ребенка.
«Его ребенка. Его жена» — повторяю себе как мантру.
Миша стискивает зубы до такой степени, что колючие щеки ходят ходуном. На больное надавила, да. Бессердечная зараза, которая не щадит его чувства. Но это оттого, что мне какого-то черта не все равно.
— Когда ты вспомнила? — почти шепотом спрашивает он.
— Как только она открыла нам дверь. Когда дошло до тебя?
— Минутой позже.
Мы замолкаем, каждый купаясь в своих чувствах. Да, мне тоже надсадно и тяжело, я ведь погрузилась в эту новую жизнь и мне в ней понравилось. Хотя не должно было, не должно.
— Поверить не могу, — ломко говорит Миша. — Все еще не могу поверить.
Опирается плечом на оштукатуренную стену подъезда и уводит взгляд себе под ноги. Потерянный, отрешенный, осунувшийся всего за полдня до неузнаваемости.
— Послушай, не обязательно ей говорить, — говорю через силу. Он же это хочет слышать, да? То, что снимет с него груз? — Оставим эту полуправду: ты перепутал, мы немного поиграли в вашу обычную семью. Кому станет лучше, если мы выложим ей все подробности?
Миша снова молчит, я даже не понимаю, слышит ли он мои доводы. Поэтому делаю шаг к нему, сокращая ту дистанцию, что мы оба установили. И заговариваю снова, глядя прямо в его лицо.
— Я была в больнице, потом ты забрал меня домой. Помог с ребенком и бытом.
Отвез на несколько дней на природу. Мы много гуляли, спали отдельно, играли с Марселем. Выходные закончились, и мы вернулись. Это всё.
Лицо Миши не меняет отрешенного выражения. Он все так же неподвижно стоит, словно застывший в моменте, словно с грузом мыслей в голове и на плечах. Мне отчаянно хочется протянуть руки и заключить его колючие щеки в свои ладони. Развернуть лицо так, чтобы его туманные глаза встретились с моими, увидеть в них жизнь. Но поскольку права на это я не имею, просто кладу руку на его предплечье, привлекая внимание. В голове мелькает мысль, что этот жест в точности повторил движение сестры, и я тут же одергиваю ладонь. Слишком много совпадений. Слишком много ее во мне.
— Понимаешь? — немного нагибаюсь, чтобы поймать его взгляд, теперь переместившийся на мою руку.
— Да, — хрипло выдыхает он.
И смотрит. Теперь точно смотрит на меня.
Легкие снова сжимает от раздавшегося в размерах сердца. Оно барабанит по ребрам и тревожит желудок. Так глупо. Может это последствия сотрясения?
— Значит, договорились? — проглатываю слова.
— О чем? Забыть, что случилось или притвориться, что ничего и не было?
— Выбирай любой вариант, — легкомысленно взмахиваю рукой.
— Это все неправильно, — сводит густые брови.
— Отталкиваемся от того, что есть, — раздраженно парирую.
Наш перекрестный взгляд только накаляет атмосферу. Не знаю, что он высматривает в моих глазах, но я перестаю дрожать, хотя обнаженные ноги все еще леденеют от сквозняка на лестничной клетке. Так мне становится жарко.
— Боже, вы так похожи, — наконец, шевелятся его губы.
— Это неправда, — морщусь.
Отчего-то из его уст эта заезженная фраза звучит неприятно. Она скребет внутренности и рождает протест, хотя всю жизнь я наслаждалась тем, что в мире есть еще одна я.
— Правда. Всё в тебе… только волосы, — его пальцы взмывают вверх и цепляют одну розовую прядь. — Даже шрам…
— Какой шрам? — еле ворочаю языком, завороженная тем, как пружинит локон, когда он его отпускает, и от близости его кожи. Шершавой, натруженной.
— Здесь, — знакомая рука распахивает пуховик и скользит к животу, почти соприкасаясь с тонкой тканью сорочки.
Я вспыхиваю от отголоска ощущений его губ там, внизу. Тягучий жар растекается по телу, электризуя кожу. Как же он целовал…
— Ты подумал… — прикрываю глаза, смаргивая воспоминание.
— Было кесарево, ты знала? — его ладонь опадает, так и не прикоснувшись ко мне.
— Это от аппендицита, — объясняю я. — Разве они похожи?
— Я никогда не видел тот, но почему-то подумал…
