Боже, что за отвратительная минута. Какой чудовищный момент. Он боготворил меня, мое тело, считая, что оно её. Все эти восхитительные минуты близости были посвящены ей.
— Что ж, теперь ты знаешь, что мы совсем не похожи, — отступаю от него на шаг, запахивая пуховик и свое сердце.
Всегда говорила себе, что его нужно держать закрытым и сама же нарушила собственное правило, за что и поплатилась.
— На самом деле, похожи даже больше, чем ты думаешь, — усмехается он.
— Ты совсем меня не знаешь, — резко обрываю его.
«И её» — добавляю мысленно.
— Да, ты права, — отступает, снова становясь отстраненным. — И что теперь?
Будем избегать друг друга? Какой идиотизм, — проходится ладонью по щеке, устало ее растирая.
— Это излишнее, я скоро уеду.
— Ах да, ты же живешь где-то в Италии?
И почему все так считают?
— В Греции. Да, у меня там… работа.
— Ясно. Маруся говорила, да. Ты фотожурналист. Теперь понятно, почему ты все снимала…
— И парень, — зачем-то мстительно добавляю. Наверное, чтобы сжечь мосты.
Они ярко горят во взгляде напротив.
— Кенни?
— Что?
— Ты как-то спрашивала про него, — сверлит взглядом.
— Нет, Кенни — это фотоаппарат, я не могла его найти. Никос. Его зовут Никос.
И хотя Никос в прошлом, теперь кажется, что очень далеком, это имя подливает масла в огонь, охвативший наш мост. И это хорошо. Отлично. На таком фоне очень красиво уходить в закат.
— Понятно, — кивает Миша. — И скоро ты уезжаешь?
— Да. Как только возьму билеты.
— Хорошо, — продолжает согласно кивать.
Ему хорошо, правда? А мне хреново. Очень. До слез.
Но чем мне хуже, тем ярче я улыбаюсь — это же закон сильных и независимых. А я именно такая. Снова буду ей. Поэтому я раздвигаю губы в белозубой улыбке и говорю самые лживые слова на свете:
— Жду не дождусь, когда вернусь к прежней жизни.
— Могу представить, — сухо отвечает он. Отрывается от стены и добавляет. — Скажи Марусе, что я ей позвоню.
— Да, хорошо, — теперь киваю я, отступая к самой квартире, кладу пальцы на дверную ручку.
— Я пойду, — делает спиной шаг к лифту.
— Пока, Миш.
— Прощай, Марина.
Его низкий и безэмоциональный голос никак не окрашивает мое имя, но произнесенное им впервые, все равно колет шипом в груди.
Это первый и последний раз.
Эти удаляющиеся тяжелые шаги по лестничной клетке, этот хлопок металлической двери, отделяющий нас с ним — всё в последний раз. То, как дерёт меня изнутри — первый.
Но я сделаю его последним.
— Мих, распаковал сейчас опоры для столов, вместо 114-ых матовых, пришли глянец, чё делать?
— М? — отрываю взгляд от экрана телефона, который кручу в руках последние полчаса и смотрю на напарника.
— Говорю, что с глянцем делать?
— Ставь, — отмахиваюсь.
— Куда ставить, ёпта? — возмущается. — Половина уже матовых установлены.
— Не глуми голову, а? — прячу трубку в карман джинс и выхожу из мастерской.
Голова действительно захламлена и весь рабочий процесс проходит мимо.
Хорошо, что Андрюха держит руку на пульсе.
Позади хлопает дверь, я останавливаюсь возле машины, не решаясь в нее сесть.
Все нутро кричит, что нужно ехать, но, как только задаю себе вопрос «зачем?», доводы тут же испаряются. Не за чем. Все было сказано вчера.
Но идиотское состояние незавершенности буквально разрывает на части и голову, и грудь. Меня что-то терзает, какая-то мысль, подобно занозе, забралась под кожу и саднит, а ее никак не вытащить наружу.
— Мих, все в порядке? — Андрюха выходит следом и останавливается возле импровизированной курилки.
— Да.
Щелкаю сигналкой и разблокирую машину. Неосознанно. Рука тянется к ручке, меня рвет туда, но я знаю, что не поеду. Щелкаю еще раз и двери блокируются.
— Нет, — разворачиваюсь к другу.
— Это я уже понял, — подносит к лицу зажигалку и подкуривает. — Моя собака после целого дня взаперти выглядит лучше, чем ты сейчас.
— Ну спасибо.
— Что, твоя опять нервы крутит?
— Да нет, — хотя да, крутит. Но не моя, которая моя. Чужая.
— Да у тебя на роже все написано, сколько жил она тебе вытащила уже. Вот поэтому я и не женат, — самодовольно выпускает дым изо рта.
— Маруся здесь ни при чем.
— Да рассказывай. Ты как женился, я еще ни разу твою рожу довольной не видел.
Неужели?
— Чё, разводиться не надумал? — подливает масла в огонь.
— Нет, — качаю головой.
— Ну и дурак. Ночуешь то тут как бомж, то у матери, как малолетка, все ждешь, что позовет. Давно бы хату снял или вон, дом отгрохал, участок твой так и стоит — кладбище надежд, тьфу, — тушит окурок о металлический бак и воинственно складывает руки на груди. — Вон, ща снег растает, можно фундамент заливать, за лето в две руки конструкцию отгрохаем…
— Не время сейчас, — прислоняюсь к машине и закладываю руки в карманы.
Холодный февральский ветер забирается за ворот распахнутой парки и напоминает, как я заледенел.
До самого дна.
— Ты уже второй год это талдычишь. И все из-за бабы.
— Не бабы, а жены.
— Да она тебе такая же жена, как и я. Только в юбке и с претензиями.
