А тут я даже захмыкал:
– Так, а чего бояться? Я вроде ничего плохого не делал.
Теперь майор резко построжал:
– А вот это мы ещё поглядим. Павлюка уже увезли. И Дмитриева взяли. Чуешь, кто следующий?
А может ещё и будут бить? Рано я радуюсь-то. Я, и правда, стушевался:
– Так, а за что? Этот сарай, эту каморку и ящик с пистолетами я в первый раз увидел. Я о них и не знал даже.
– Да. И большинство, все почти, в части вашей не знают этого. А ты, Павлюк, Соловьёв и твои солдаты знают. Немного вас. Посвящённых-то. Ты зачем тогда на склад пошёл?
Во! Я изумился. Думал, им всё известно и понятно. Тогда ещё не догадывался, что требуется следователю: всё с ног на голову переворачивать, переиначивать, не доверять, запугивать, путать, врать и т. д. Чтоб подозреваемого, то есть меня, с дерьмом смешать и признаться заставить.
Начинаю я растолковывать про себя сермяжную:
– Да на хер бы мне этот склад и нужен. Стволы мне Павлюк показать должен был. Перед учениями. Мне их, проклятых, вывозить…
Майор мне резко:
– А мог бы не пойти тогда на пост? Отказаться, отговориться?
– Да вообще мог. Просто не явиться. Да и все дела. Время уже позднее было. Служба кончилась.
– Во! – прямо в лицо мне «вокнул» танкист и откинулся на спинку стула. Торжествующе.
И продолжил вкрадчиво:
– А пошёл. И данные есть, что мог бы в Заполярный поехать. В кабак. Так нет! На склад с оружием тебе интереснее было. Нужнее! А?
«Так, бля, – подумал я, – Чего и следовало ожидать. Начинаются гонки. Кто быстрее. Чтоб настучать».
И в общем-то грустновато я отвечаю:
– И на склад мне не хотелось переться. А и в кабак с Мальским ещё более того. И денег у меня было – кот наплакал, да и сам он мне как-то…
– Во! – опять с любовью воскликнул танковый особый следователь, – И к товарищам, говоря твоими словами, относишься ты херово. Мальскому лейтенанту шинелку укоротил, мне б так попробовал! – майор очень уже всю мою подноготную изучил гнилую [65] , – Рукодельник ты наш, – добавил он.
Но уж тут-то танкист не знал, что выражается словами моих родных и близких. И это внезапно меня успокоило. Все мыслили, все мы чувствуем, все друг друга донимаем одинаково.
Через долгие годы, дочка моя Настька, мне скажет: «Опять батя наш рехнулся. К старой куртке новые карманы пришивает. Рукодельник наш».
А особист ещё меня уел:
– Вот и деньжат у тебя маловато. А они нужны. А надо загнать что-нибудь. А что? А пистолетики-то, а? Почём один макаров-то, а?
Молчал я совсем. Чего мне сказать-то было? Уже смотрел грустно и тупо в библиотечный угол.
Вместе помолчали.
– Ладно, иди, литер. Думай. Это только начало.
Уж в этом я не сомневался.
