Не денёк, а «угадайка» [69] какая-то. Только для нас. Взрослых идиотов с погонами.
Попёрся домой. Огородами. Чтоб на КПП ещё кто-нибудь в библиотеку не затащил. На сегодня сыт.
Малька сейчас искать не буду. Борька – в карауле. Решил заглянуть к Мишутке.
Сидит благостный, карандаши точит. Решил его внезапно с порога мыслить заставить:
– Минька, меня сегодня «особый» человек про двойников пытал. То есть, нет. Про них я сам ему объяснял. Он расспрашивал, почему я в записной книжке у Баландина оказался. Как это тебе, а?
Миху не зря в штабную кладовку выдвинули. Не за один почерк. Он и в Генштабе пригодился бы. Заездили, конечно, его бы. Усадил меня. Успокоил:
– Чаю испей. Коленкой не дрожи. Про записную книжку знаю я. Человек «непростой» и ко мне в каморку заглядывает.
– Про меня дознавал?
Минька снисходительно бросил мне кусок сахару в кружку:
– Знаю, чай сладкий не любишь. Изредка надо. Для мозгов. Тогда поймёшь: Не ты у нас один такой интересный. Со всеми беседуют. Обо всех.
– Ну, а ты ему чего?
– Похвалил тебя. С трудом, говорю, а учился парень. Так напрягался, что «глюки» были. Это я про двойников. Ему понравилось. Они это любят. Да и все тоже. Когда рядом людишки проще, глупее.
«Ладно, не буду ему развешивать, – думаю, – А то и про Паустовского опять придётся. Ничего! Вон уже сколько людей свои копии встречали. И я, и Савва, и писатель известный. Да и «особист», похоже, туда же. И тебя, Куинджи наш, коснётся».
– А вот слушай-ка, что ещё было со мной сегодня… И поведал ему про фуражку мою, путешественницу.
Миха встал. Заходил по комнате босиком. Любил он это дело. Босиком. Долго молчал, мычал, в окно пялился. Потом ко мне вдруг:
– А ну-ка! Одень фурагу свою. Так. Погоди. Посиди. Сними…
– Издеваешься?
– Стой! Погоди.
Забегал по комнате.
Потом уселся и выдал мне:
– Неужто другого способа не нашли? Значит, на первых ролях тебя держат…, но с другой стороны…
Я рот, было, раскрыл, меня Мишутка доконал. За весь такой денёчек-то.
– Слухай, – продолжает тут ПНШ, – Когда пластилином нитку на бирке залепляют, напоследок каким пальцем прижимают?
– Большим? – начинаю смутно догадываться я.
– Бирка с вашего шкафчика-то пропала с явным отпечатком какого пальца?
– Большого, – соглашаюсь я, – Только с входной двери, не со шкафа.
– Не суть, – захлёбываясь, торопясь, меня в грудь толкает Мишка, – Сам теперь гляди на себя. Как ты фурагу снимаешь?
А верно! Большой палец за козырёк снизу. Указательный плашмя сверху. И всё. Никаких боле других отпечатков.
– Видишь? – почему-то грустно говорит Миха, – Но неужто другого способа добыть твой оттиск не было?
– А за тулью ты никогда рукой не берёшься. Я заметил, – напоследок дорисовывает художник наш, – Так характерно снимает и одевает фуражку только Гринька.
