ЛИГОТТИ: Да, хотел бы. А что до правды… Как никто другой, я правдив с тобой. Порой правда звучит немного резко. Я проверяю границы правдоподобия в своих попытках донести до тебя некоторые тонкости кошмаров, которыми ты щедро одариваешь меня. Но чаще всего я сдерживаюсь, правда. Иначе читатели начинают закатывать глаза, пропускать страницы со снисходительным презрением, обмениваться взглядами в знак крайней скуки. Правдивые факты как таковые требуют слез и скрежета зубовного с рваными абзацами, криками отчаяния вместо пунктуации, кататоничного молчания в самый разгар правдивых признаний – эта работа на излом, уж будь уверен в том. Хотел бы я, чтобы было иначе… да вот только выбор мне не предназначен.
ТОММИ: Твоя поэзия разбивает мне сердце.
ЛИГОТТИ: Значит, пора перейти к прозе. Может, мне стоит извиниться за то, что я всерьез воспринимаю невыразимую злобность всего зримого и незримого?
ТОММИ: Ты путаешь мелодраму с серьезностью.
ЛИГОТТИ: Да, ну, это просто типа твое мнение, чувак.
ТОММИ: Вот, уже лучше. Развлекай публику, пусть себе смеются.
ЛИГОТТИ: Ты гораздо хуже меня, если смех на погосте для тебя – не парадокс.
ТОММИ: Вот как?
ЛИГОТТИ: Именно так. Ты поистине ужасен.
ТОММИ: Я что, слишком сильно на тебя надавил? Я всего лишь следовал правилам. Ты играешь свою роль, а я – свою, вот и все.
ЛИГОТТИ: Уже слишком поздно для этой чепухи, тебе не кажется? Ты меня славно помучил. Я не могу винить тебя за это. У тебя было не больше выбора в этом вопросе, чем у меня.
ТОММИ: О-о-о. Звучит так, будто ты меня раскусил.
ЛИГОТТИ: Ты думаешь? Тогда – занавес. Ты победил, и мне все равно.
ТОММИ: Подожди-ка, Лиготти. Есть еще кое-что. Мне трудно дышать. Лиготти? Меня так туго сжимают эти марионеточные нитки!
ЛОМБАРДИ: По большей части ваши персонажи – маргиналы, изгои, которые не смогли вписаться в общество. Этот аспект ваших историй существенно повышает неуютное впечатление от них, – в конце концов, расстройства психики и темные закоулки разума не менее страшны, чем зомби и вампиры. Может, все дело в том, что ужасы и привидения – не во внешнем мире, а в наших головах?
ЛИГОТТИ: Когда меня спрашивают, какого рода литературу я пишу, я отвечаю – «сверхъестественные ужасы». Но это просто удобное клише. Слово «неуютность» мне куда более импонирует. Все жуткое, призрачное и паранормальное в моем творчестве – некий не вполне преднамеренный эффект; похоже, что-то такое прочно укоренилось в моей природе. По эмоциональному воздействию мои рассказы многие сравнивают со снами, но я не устаю напоминать, что в них ужас укоренен извне, он реален. Без аспекта внешней угрозы рассказ ужасов низкоэффективен. На мой взгляд, есть нечто страшное, нечто глубоко неправильное как в мире вокруг нас, так и в том, что у нас внутри, и я хочу показать, как в этот источник кошмаров впадают, питая и усиливая друг друга, два течения – реальное и парапсихическое. Справедливо, впрочем, будет сказать, что я почти никогда не использую в своих историях образы традиционных монстров. Даже в тех редких случаях, когда в моих рассказах вдруг появляется призрак или вампир, это будет отнюдь не привычная читателю ужасов ипостась, и ее цели будут отличаться от ожидаемых. В моем «вампирском» произведении «Утерянное искусство сумерек» главный герой не похож ни на одного другого литературного вампира. Его главная черта характера заключается в том, что он отвергает жизнь как вампиров, так и людей. Такое отношение отражает мое собственное пессимистическое мировоззрение. Цель вампира в этой истории – выразить тот тип ненависти к миру, который знаком читателям таких философов, как Артур Шопенгауэр и пессимисты девятнадцатого-двадцатого веков, а также придать воплощение бодлерианско-декадентской болезненной усталости от жизни. Думаю, ту же цель нередко ставили перед собой вдохновленные гением Эдгара Алана По писатели – Джордже Баковия в Румынии, Хагивара Сакутаро в Японии, Лавкрафт в Америке и многие другие.
ЛОМБАРДИ: Кажется, «странная проза» для вас – средство познакомить читателей с глубинным аспектом самих себя. Как вы думаете, в этом цель ужасных переживаний – как в жизни, так и в литературе? Ставят ли они нас перед зеркалом, которое показывает нам наше истинное «я»?
