Целыми днями я исхаживал наш городок вдоль и поперек, отделяя настоящих людей от Полукровок, ведя мысленный учет – Полукровка, настоящий, Полукровка, настоящий, и так далее. Мистер Такой-то – Полукровка. Старушка с собачкой, ежедневно гуляющая в парке, – настоящая. Школьные учителя – Полукровки, как один, и копы, конечно же, тоже (и я сразу же подумал о тех полицейских, которые расследовали пропажу отца моего друга и обнаружили стопки тайных книг в ящике под верстаком). Зато я с радостью узнал, что настоящей оказалась девочка, сидевшая со мной рядом на уроках математики. Женщина средних лет, торчавшая в витрине салона красоты, – Полукровка (а про нее думали, что у нее подтяжка лица). С детьми было сложнее – я думаю, большинство были настоящими, за исключением компашки тщедушных пустоглазых отщепенцев, которые наверняка были Полукровками.
Короче говоря, я рассудил, что половина городка оказалась настоящими людьми, а половина Полукровками. Я значительно преуспел в вопросе распознавания, даже слишком – следовало бы придержать эти мысли, но я не сумел, так как не знал, как далеко смогу зайти.
В ту субботу у отца был выходной, и как обычно мы всей семьей жарили гамбургеры и хот-доги на заднем дворе, и ели их, сидя за пластиковым столом. Мы же обычно не смотрим на наших родителей так, как смотрим на других. Они же у нас под самым носом, и мы просто не можем увидеть их лицом к лицу. Даже если ты страдаешь из-за них, и они называют тебя бесстыжим маленьким упрямцем, они остаются твоими родителями, независимо от обстоятельств. Но после тех дней, за которые я прошерстил целый городок, отделяя настоящих от Полукровок, я впервые внимательно изучил каждого из своих родителей – и сидя тогда за пластиковым столом тем субботним днем, ощутил бешеные колики. Отец неизменно лыбился и смотрел сосредоточенно, как и всегда. Но я никогда ранее и не замечал, что он просто пялится своими бездонными глазами, а не смотрит на что-то конкретное. А солнечные лучи сияли на гладком лице моей матери, но она не щурилась от них. Кроме того, ее глаза даже не двигались вправо или влево, вверх или вниз – они просто оставались неподвижны, как у большой куклы. И чем дольше я сидел за пластиковым столом рядом с родителями, жуя гамбургеры, хот-доги и картофельный салат без яичных белков (потому что после единственного раза, когда я попробовал картофельный салат с яичными белками, я отказался это есть раз и навсегда), тем сильнее я ощущал колики внутри. Мои родители делали то же, что должны были бы делать настоящие родители в их случае. Но я не состоял с ними в биологическом родстве, как вам должно быть известно из моего личного дела. Я был усыновлен в младенчестве и оказался не более чем реквизитом, позволявшим им казаться теми, кем они не являлись.
Каким-то образом я знал о том, что был усыновлен, еще до того, как они признались мне в этом, и понимание этого факта счастья мне не прибавляло. Но тем субботним днем во время обеда я мысленно возносил хвалу всему, чему только можно, за то, что мои родители не были мне настоящими родителями, ведь в ином случае я и сам был бы Полукровкой. Пусть я даже не знал толком, как работает на самом деле призрачная связь между настоящими людьми и Маленькими, могут ли настоящие рождать Полукровок, или наоборот. Друга я потерял еще раньше, чем мог бы узнать об этих вещах (как и о многих других), и ненавидел это всем своим естеством. И как я уже упоминал, вся моя ненависть к Человечкам переросла в ненависть к Полукровкам. Не потому ли так произошло, что мои родители принадлежали к тому же племени?
Теперь-то стало ясным, и в этом бессмысленном мире имело смысл то, что мои родители оказались Полукровками – настолько часто клеймили они меня как бесстыжего маленького упрямца, а я не был упрямцем, я был настоящим человеком, боящимся и ненавидевшим Человечков и не желавшим принять подобный порядок вещей в этой реальности. Не знаю, смогли ли бы меня понять настоящие родители, но мне хотелось бы так думать. Мне хотелось бы думать, что существовало хоть что-то значимое, пусть немного, в этом механизированном мире, в котором я был рожден. Но те два Полукровки, сидящие со мной за одним пластиковым столом, только унижали меня, называя бесстыжим маленьким упрямцем, потому что они желали задушить мою чувствительность к истинному положению вещей на глубочайшем уровне, чтобы затуманить мой разум при взрослении, подготавливая к вхождению в общество – чтобы я стал таким же тупым бревном, как и окружающие поголовно (за исключением людей, похожих на единственного в моей жизни друга). В мгновение ока, пока я жевал то ли гамбургер, то ли хот-дог, во мне еще сильнее забурлила ненависть к ним.
