ЛИГОТТИ: Не думаю, что жестокие сцены – это позиция, занятая «по умолчанию» писателями ужасов. Это просто еще один способ изображения чего-то ужасно-интересного. Во многом их успех и оправданность зависят от того, насколько хорошо они поданы – если повествовательный материал полнокровен и глубок, образен и при этом отвратителен, то он будет еще как давить на первобытные страхи. Лучшие образцы заступают на территорию сверхъестественного – как в «Техасской резне бензопилой», где демонстрируемые зверства настолько ненормальные и странные, что отдают чем-то потусторонним. С точки зрения жертвы неминуемого кровопролития – а это является самой обычной точкой зрения в художественной литературе и фильмах, на которые вы ссылаетесь, – возникает ощущение, что ее вырвали из нашей повседневной, структурированной реальности и бросили в самое сердце хаоса. Эту же точку зрения невольно разделяет аудитория, и ожидаемая реакция у нее такая же, как при столкновении с чем-то иномирным, – хотя средства ее достижения в данном случае более грубы и по этой причине часто палят мимо цели. Так вот, эта реакция – «этого не может быть».
И божественное, и инфернальное – это отклонения от привычного опыта. И первое, и второе вызывает ужас и очарование. В противном случае водители никогда не стали бы притормаживать рядом с местами автомобильных аварий, особенно тех, что предполагают получение тяжелейших увечий. Хоть мы и испытываем отвращение, нас также притягивает ужасное в любой форме – все, что мы называем ликами зла. В каком-то смысле существует тождество между божественным и инфернальным – двумя сторонами одной медали. Отто мог бы озаглавить свой трактат «Нечестивое» и написать анализ трансцендентального зла, который ни на йоту не отличался бы от его анализа трансцендентально божественного. И то и другое – разительно «иное» в сравнении с любыми «стандартными» человеческими впечатлениями.
БИБЕРГЭЛ: Для вашего творчества, насколько могу судить, нехарактерны такие масштабные и популярные апокалиптические темы, как нашествие зомби. Как вы думаете, почему эти темы столь захватывающи для масс?
ЛИГОТТИ: Апокалиптические истории о зомби завораживают, – по крайней мере, меня, потому что вскоре после их начала становится очевидным или почти несомненным, что никто не выживет. Все действие протекает в тени рока. Парадоксально, но истории о зомби-апокалипсисе предоставляют наилучшие возможности раскрытия и развития всех задействованных автором героев. Но я таким не особо увлекаюсь, поэтому и игнорирую зомби как класс. Кроме того, в своей работе я склонен подчеркивать, что мир по своей природе уже существует в состоянии гибели, а не находится в ее процессе.
БИБЕРГЭЛ: В отличие от Лавкрафта, в ваших рассказах в опасности находится не мир, а психика ваших персонажей, что все еще говорит о том, что никто не готов всерьез к опыту столкновения с потусторонним. А был ли у вас какой-либо личный опыт, который заставил бы подобным образом усомниться в собственном здравомыслии?
ЛИГОТТИ: Я не считаю, что у моих историй есть «та сторона», с которой герои не в силах справиться. Не знаю почему – просто не воспринимаю их подобным образом. Да, я сомневался порой в собственной адекватности, но это было так давно, да и объясняется депрессией, обременявшей меня в то время. Я никогда не подвергал сомнению свое чувство реальности. В рассказах Лавкрафта психика его персонажей находится в опасности именно потому, что они обнаружили, что мир в опасности. Такова структура определяющих его произведений, созданных в последнее десятилетие жизни, от «Зова Ктулху» до «Обитателя тьмы». Эти истории являются лавкрафтовскими в том самом смысле, который понимают его читатели и те, кто пишет в лавкрафтовской традиции – к которой я бы не стал относить себя, честно говоря, разве что в маргинальном смысле; не меньшим «традиционалистом» я являюсь в отношении Монтегю Родса Джеймса с его историями о странных привидениях, и его мотивы – давняя часть моего арсенала как писателя ужасов. Некоторые типы историй отождествляются с конкретными авторами, и новичку всегда любопытно совершать на их территории вылазки. Один из наиболее ярких примеров феномена – существует огромное количество авторов, пишущих произведения, характеризуемые как кафкианские. В эссе Борхеса «Кафка и его предтечи» подчеркивается, что некоторые писатели, жившие еще до Кафки, вполне могут быть восприняты как «пишущие в манере Кафки». Не хочу показаться догматиком или упрощенцем – мои выводы лишь результат субъективного многолетнего анализа жанра ужасов и литературы в целом. Я не заявляю сейчас, что посвящен во все нюансы и знаю ответы на все вопросы. Обоснованность моих выводов выношу на суд тех, кто меня прочтет.
БИБЕРГЭЛ: Как думаете, короткий рассказ – более подходящая, чем роман, форма для приобщения к «стране за холмом»?
