ЛИГОТТИ: Не уверен насчет вселенной – здесь, скорее, имеет место сновидческая география, наугад совмещающая миры, похожие на наш с вами, с реальностями, которые погибли под пятой зла. Может показаться, что события в одних историях обусловливают происходящее в других, но на самом деле они, как сны, происходят в довольно замкнутой среде. Во сне нельзя попасть в Нью-Йорк из отправной точки, даже если вам кажется, что вам снится Токио, и вы – в аэропорту, смотрите на табло с заявленным рейсом. Вы не можете никуда сбежать из начальных условий сна и должны оставаться там, куда вас помещает ваш спящий ум. То же самое происходит и в моих рассказах. Где бы история ни начиналась, из нее нет выхода. В «Процессе» мне показалось странным и даже неправильным то, что был упомянут некий человек из Южной Италии. Он не играет большой роли, но его присутствие нарушает границы, в которых происходит остальная часть романа и большая часть других произведений Кафки. Даже «Превращение», новелла, действие которой разворачивается в самом заурядном мире, похоже, не происходит где-то конкретно и не имеет отношения к миру, известному остальным из нас, откуда можно добраться до Нью-Йорка, если захочешь.
БИБЕРГЭЛ: Как вы и предполагаете, люди чаще всего ссылаются на Лавкрафта, описывая ваши работы, но мне они больше напоминают о Фланнери О’Коннор и Ширли Джексон. Но является ли эссеистика этих женщин не менее вдохновляющей?
ЛИГОТТИ: Я скажу – да, является. По-моему, единственная прочтенная мной книга Фланнери О’Коннор – это «Тайна и традиция: проза наугад». Там есть несколько очерков о писательстве и, в частности, один – о написании коротких рассказов, которые и снискали ей Пулитцеровскую премию. Если бы она не писала рассказы, ее бы мало кто помнил. То же и с Джексон – ее репутация классика во многом создана энигматическими, тревожными историями вроде «Лотереи»; в эту же категорию я отнесу и короткий роман «Мы живем в замке». Неудивительно, что премия имени Ширли Джексон выдается за достижения на ниве странной и страшной прозы. Именно эссе о создании «Лотереи» представляло для меня в свое время особенный интерес… приятно, конечно, что она написала «Призрак дома на холме», но для ее успеха он был не так уж и обязателен. В американской литературе что О’Коннор, что Джексон – птицы действительно странного полета.
БИБЕРГЭЛ: Литература ужасов, кажется, более связана с буквальной реальностью зла, в то время как то, что определяется как «странная проза», – с тем, что вы называете злом «незримым», которое, как вы говорите, потенциально может наполнить благоговением и ужасом. Как вы думаете, почему странная проза в настоящее время так популярна, несмотря на ее непостоянный характер?
ЛИГОТТИ: Я не уверен, что могу согласиться с тем, что есть разница или даже разграничение между тем, что вы называете «литературой ужасов» и «странной прозой». Я использую термин «мистический ужас» простоты и последовательности ради. Лавкрафт озаглавил свою знаменитую монографию «Сверхъестественный ужас в литературе». Может быть, такое определение просто благоволит моему представлению о рассматриваемом нами жанре. В то же время, больше, чем любой другой писатель, Лавкрафт несет ответственность за культивирование концепции «странной прозы», чьи истоки он искал в художественной литературе – как у своих предшественников, вроде Кэррола или Ходжсона, так и у многих современников. Никто и не думал отговаривать его от деконструкции этого понятия, ведь тот же журнал «
