Меня с тех пор тянуло к писателям, чьи произведения отражали взгляды философов-пессимистов. К Джозефу Конраду, например. Шопенгауэр оказал сильное влияние на всех заметных авторов начала девятнадцатого и начала двадцатого веков. По почти наверняка никогда не читал Шопенгауэра, но его произведения вполне отвечают его философским постулатам. То же самое можно сказать и о Лавкрафте, которого, казалось, не привлекали философы в целом, за исключением строгих материалистов, чьи работы поддерживали его точку зрения о том, что в огромной непостижимой Вселенной мы далеко не венец творения.
TANK: Какое значение имеют сны в вашем творчестве?
ЛИГОТТИ: Немало моих сюжетов навеяно снами. Обычно сны не имеют особого смысла, но в них есть определенная атмосфера – и сцены, которые вдохновляют меня после пробуждения. Я придумываю сюжеты уже постфактум. Я вижу сны каждую ночь, и мне они ненавистны. Очень хотел бы иметь возможность спать без снов – это стало бы для меня настоящим спасением, лучше, чем любые лекарства. Мне несколько раз делали операции, и возвращение в сознание после анестезии заставило меня понять, как здорово лежать в черном беспамятстве. Искренне надеюсь, что когда-нибудь умру на операционном столе.
TANK: Как на ваше творчество повлияли фильмы ужасов? Есть ли те, что кажутся вам важными?
ЛИГОТТИ: Фильмы для меня – пустая услада. Они мне нравятся, но кино никогда не имело для меня сравнимого с литературой значения. Почти все фильмы, которые люблю, основаны на литературных произведениях, – например, «Лоуренс Аравийский», вероятно, моя любимая кинолента на все времена. Я крайне восхищен Т. Э. Лоуренсом.
TANK: Есть ли у вас какие-либо представления о жанре? Как вы смотрите на распределение различных форм литературы по полочкам?
ЛИГОТТИ: Думаю, что так называемое «распределение по полочкам» как способ классификации типов письма в значительной степени законно. Писатели, как правило, создают те произведения, которые им нравятся больше всего, и если то, что они любят, традиционно откладывалось в долгий ящик, то, скорее всего, именно это они и напишут. Очевидно, что есть исключения. На мой взгляд, самая большая разница – это соотношение популярных развлекательных романов и остального. Грэм Грин проводил такое различие между своими произведениями – отдельно ставя «Наш человек в Гаване», потрясающе, к слову, экранизированный, и более серьезные вещи, вроде «Силы и славы». Грин также был велик как кинокритик, поэтому искренне ценил популярные развлекательные произведения и не обязательно смотрел на них свысока. За свою карьеру читателя я не прочел почти ничего, что подпадало бы под категорию «великих произведений». Большинство авторов, оказавших на меня наибольшее влияние, относятся либо к второстепенным фигурам, такие как Лавкрафт и Бруно Шульц, либо к эксцентричным гениям – Набоков, Борхес. Я читал произведения писателей всех великих периодов литературы и изучал их стили. Просто так получилось, что для меня, например, французские моралисты восемнадцатого века значат больше, чем Генри Филдинг, а Уильям Берроуз кажется на две головы выше Сола Беллоу.
TANK: Вы упоминали о «неудовлетворенности и невосприимчивости» касательно современной политики и всего того, что происходит на мировой арене. Для вас эта ситуация так и не переломилась?
