ЛИГОТТИ: Я определенно не чувствую себя пророком в отношении этих движений. Может быть, какое-то влияние я и оказал – не знаю. В 1990-е годы, кажется, со мной на связь вышел музыкальный коллектив под названием «Изис» – они меня спросили, можно ли записать песню «по мотивам» «Последнего пиршества Арлекина». Я сказал – конечно, что за вопрос.
САЛОМЕЯ ДЖОНС: Не рассматривали ли вы возможность расширения «Лекций профессора Никто о мистическом ужасе» до полноценного трактата об искусстве и утешении, обретаемом в написании литературы ужасов?
ЛИГОТТИ: А что, это отличная идея. «Профессора Никто…» было относительно весело писать, чего я не могу сказать о большинстве своих рассказов. В этом эссе я впервые обосновал то, что, по моему мнению, является сильной связью между пессимизмом и мистическим ужасом, и впоследствии даже включил каждый раздел эссе в свою более позднюю книгу «Заговор против человеческой расы», где также два отдельных раздела отведены под пессимистические воззрения. Ко всему прочему, я нахожу стиль научной литературы, в коем исполнены «Лекции…», куда более легким для работы, чем сугубо художественный.
РЭМСИ КЭМПБЕЛЛ: Как думаешь, для чего нужны время и пространство? Что они значат лично для тебя?
ЛИГОТТИ: Время и пространство, или пространственно-временной срез, – это то, в чем цветок под названием «смерть» должен произрастать. Именно для этого пространство и время предназначены – и именно это они для меня значат. Хотя выдвигались и другие позиции, ни одна из них не может быть толком доказана. Например, по мнению физика-сюрреалиста Жан-Поля Жана, пространство и время предназначены для полировки золотых рыбок, придания их чешуе сияния и блеска. Это отличная теория – хотя, она обязывает того, кто ее выдвинул, совершить суицид. Хотел бы я, чтобы мои теории были в той же мере смертоносными – хотя бы в спекулятивном плане.
КОЧЧИА: Какие навязчивые идеи заставляют вас писать?
ЛИГОТТИ: Все навязчивые идеи основаны на эмоциях. Объект любой эмоции на самом деле не имеет значения. Если эмоция – любовь, то ее объект не имеет значения, она сама по себе ценна. Моей самой сильной эмоцией всегда был страх, в особенности тот вид страха, который мы называем тревогой. Чувство тревоги порой имеет конкретную причину, которую можно назвать, – например, кто-то может испытывать ее перед выступлением на глазах у группы людей. Но истинную тревогу нельзя объяснить – она похожа на духовный опыт, ее причина остается загадкой. Она может нагрянуть к вам из ниоткуда, и внезапно вы окажетесь одержимы ей, и тогда весь мир исчезает. Остается лишь тревога и вы – сосуд, ею переполненный. И так словно бы до бесконечности… ничего не меняется… интенсивность этого воздействия в какой-то момент до того ошеломляет вас, что вы гаснете, как свеча на ветру. Если бы кто-то спросил о причине такого беспокойства, вы не смогли бы дать ответ, имеющий смысл, – да и найдутся ли слова, способные объяснить нечто до того чудовищное. Единственное, что остается – каким-то образом внушить другому человеку, каково это – испытывать такое беспокойство. Я думаю, что лучше всего этого можно добиться, написав отстраненную историю, провоцирующую сколько-нибудь похожее переживание у читателя – да, это почти всегда обречено на провал, ведь, как я уже сказал, нет слов для того, чтобы полно и красочно воссоздать ощущение от ночного кошмара. Но, может, хоть на мгновенье удастся
КОЧЧИА: В чем причина беспокойства, рождающегося из ваших историй?
ЛИГОТТИ: Помимо чисто психологического ответа, который я дал на ваш вопрос выше, источником беспокойства в истории может быть все, что воспринимается нашим умом или нашими чувствами. Иногда повседневные идеи или предметы могут неожиданно стать для нас странными и угрожающими. Допустим, вы едете по дороге и видите вдалеке открытое поле с парочкой деревьев на самом краю. Вы уже много раз видели подобные пейзажи и не чувствовали в них ничего особенного. Но иногда они приводят в движение ваше воображение. Вы проникаетесь ощущением того, что есть что-то призрачное в этой пустой земле и деревьях, загораживающих нечто, находящееся за ними. Сцена становится фасадом для чего-то, чего вы не можете увидеть или узнать. Весь мир таков. Он наполнен образами, звуками и запахами, которые большую часть времени принимаешь как должное. Однако в определенные моменты они странным образом стимулируют мысли и чувства – и больше не кажутся самоочевидными. Они поднимают вопросы, которые никогда раньше себе не задавал. Порой даже приходишь к тому, что спрашиваешь себя – «Что представляет собой этот мир?», а в ответ – одна лишь тишина.
КОЧЧИА: Как истории становятся тревожащими?
