Пока мой труд не завершен полностью

ЛИГОТТИ: Я бы сказал, что история становится тревожной, когда она заставляет нас чувствовать или думать о чем-то, о чем мы никогда раньше не думали и чего не чувствовали, а это так часто бывает чем-то ужасным. «Сердце тьмы» Джозефа Конрада – отличнейший пример такой истории. Мало кто когда-либо видел мир глазами рассказчика этой истории – которые также являются глазами самого Конрада, – но когда они читают эту историю, они действительно видят так, как Марлоу. Удивительно, но ничего особо нового их глазам не предстает – все те же ужасы жизни, может, слегка приумноженные, но все еще узнаваемые. Почти вся литературная классика зиждется на том, что больше всего беспокоит в жизни. Мало кто может позволить себе долго зацикливаться на таких вопросах без страха сойти с ума – совсем как оппонент Марлоу, агент Компании Куртц. Пока читатель путешествует в «Сердце тьмы» Конрада, его беспокоит это видение. Потом, конечно, он забывает обо всем этом – чтобы продолжать жить так, как жил раньше.

КОЧЧИА: Читая ваши рассказы, я чувствую что-то сильно скрытое, что-то, чего мы не видим, но все еще чувствуем. По-моему, в третьей части «Восставшего из ада» один из персонажей говорит: «Есть тайная песнь в центре мира… она звучит, как бритва, режущая плоть». Что такого особенного в разоблачении скрытой правды мира, что делает сам акт отличным сюжетом для ужасной истории?

ЛИГОТТИ: Ну, сначала мы должны предположить, что в мире есть хоть какая-то скрытая правда. Художественная литература может сделать это даже лучше философии, хотя и та, и другая основаны на мнениях какого-то отдельно взятого писателя. Но я думаю, вы прекрасно уловили один из процессов в самой горячей точке вулкана мистических и оккультных ужасов. Правда ли, что за кулисами жизни сокрыто кто-то или что-то, что и превращает нашу жизнь в кошмар? Призраки Монтегю Джеймса, «божественные монстры» Лавкрафта, «проклятые твари» Амброза Бирса, «бесы» Уильяма Хоупа Ходжсона, «темные боги» Т. Э. Д. Клайна, «грозные силы природы» Блэквуда – для великих авторов литературы ужасов эта истина в принципе не имеет ничего общего с противостоянием добра и зла, с этими концепциями, которые, как нам кажется, имеют некоторую реальность, но на самом деле весьма абстрактны. Но мы привыкли видеть вселенную антропоцентрической, и это – сущая трагедия. Отстранись мы от такого взгляда на вещи, и часть конфликтов – как между людьми, так и между человеком и природой, – разрешилась бы. Но увы, даже величайшие из писателей хорроров вынуждены изображать какие-то сценарии противостояния добра и зла или, по крайней мере, сценарии противостояния человека и не-человека, вот почему я добавил «в принципе» выше. В своих поздних письмах Лавкрафт размышлял о написании рассказов, в которых описывалась бы только игра нечеловеческих сил, изначально чересчур чуждых, неподвластных адекватному читательскому пониманию, и потому – тревожных сверх всякой меры. Но формат художественной литературы, увы, не позволяет это сделать. Лавкрафт пытался заставить своих читателей взглянуть на мир с точки зрения его монстров, но безуспешно. Должна быть человеческая точка зрения, относительно которой чудовища вызывают ужас. Я попытался сделать то, что задумал Лавкрафт, в рассказе под названием «Красная цитадель», в котором нет персонажей вплоть до конца, когда появляется-таки безымянный рассказчик. Он должен быть там, иначе истории не хватило бы перспективы, делающей предшествующие его появлению события и описания ужасающими или хотя бы странными. В конечном счете, мы остаемся наедине с самими собой – и это очень грустно.

КОЧЧИА: В итальянском языке есть особое прилагательное perturbante. Относится оно не обязательно к ужасу или боязни, подразумевая скорее что-то более тревожащее, скользкое – и я часто чувствую это в ваших историях. Как у вас получается создавать нечто подобное в своих историях? Как, по-вашему, это влияет на читателя? И как – на вас?