ФУЗАРИ: Прежде чем переводить «Заговор» по редакции 2010 года, я прочел его и в другой, более ранней версии. Не могли бы вы пролить свет на «редакционный» путь книги в печать? Сколько вы переписали, сколько выбросили, и велика ли разница между первым подходом и окончательной версией?
ЛИГОТТИ: Большая часть «Заговора против человеческой расы» взята из долгого разговора с Неддалом Айадом. Первый «набросок» книги был попыткой систематизировать мои ответы на вопросы Неддала. В конечном счете, я пришел к выводу, что взял на себя непосильную задачу. Позже я переписал книгу почти полностью, сохранив только отрывки из оригинала, – и даже эта версия книги была переписана несколько раз.
ФУЗАРИ: Переводя ваши истории – вникая в ваши слова и образы и ища лучший способ выразить их на другом языке, через призму другой культуры, – я оказался в каком-то ошеломленном и сверхчувствительном состоянии, как будто они перенесли меня в мир, который был
ЛИГОТТИ: «Заговор против человеческой расы» – пессимистичная книга, хотя ее часто находили комичной даже те, кто не разделял изложенных в ней идеалов. Каждый писатель-пессимист желает написать что-то, провоцирующее бурную реакцию в сознании читателя. Эмиль Чоран, в частности, упоминал о книге, способной сокрушить Вселенную и положить ей конец. Очевидно, что это метафорическое стремление. Но это также было моей честолюбивой целью – в дополнение к написанию книги по самопомощи для безнадежно отчаявшихся и тех, кто устал притворяться, что жить – это «кайф».
ФУЗАРИ: И, говоря о стиле: является ли использование повторения (одного слова или предложения) сознательным шагом с вашей стороны, или лишь отражает особенность вашей систематизации идей? Много ли меняется между самым первым наброском рассказа и окончательной его версией?
ЛИГОТТИ: История литературы – круговерть влияний одних авторов на других. Некоторые из этих влияний носят тематический характер, некоторые – стилистический. Я склонен был поддаваться влиянию стиля определенных авторов, потому что чувствовал, что этот стиль способствует тем идеям и настроениям, которые я желаю передать в своем творчестве. Стиль одних авторов, конечно же, повлиял на меня больше, чем манера других. В целом, я бы сказал, что наибольшее влияние на меня оказали авторы, прибегающие к такой манере, какую я называю «изнурительная исповедь от первого лица». Именно такой голос я и искал для самовыражения, и его отзвуки слышны и в «Заговоре…». Три автора, чаще всего изнурявшие читателя исповедями от первого лица, – это Набоков, Бруно Шульц и Томас Бернхард. Зацикленно-маниакальный стиль Бернхарда оказал наибольшее влияние только на мои поздние работы. Это самое простое и, возможно, самое честное объяснение, которое я могу дать использованию повторений. В какой-то момент они просто сделались частью моего стиля, а вовсе не были взяты на вооружение сознательно. Подобный процесс становления я прошел и в музыке – ассимилируя качества других исполнителей и приемы различных музыкальных направлений.
Что касается процесса написания моих рассказов, то я очень мало дорабатываю свои тексты после того, как они уже написаны. Однако, если мне представится возможность, я всегда внесу изменения в рассказ, иногда – спустя десятилетия, как я сделал с историями из моих первых трех сборников, опубликованных в переработанном виде в «Сабтеррейниан Пресс»; позже эти новые версии и стали окончательными, каноническими. А так, конечно, что написано пером – не вырубишь топором.
ФУЗАРИ: Во многих ваших историях рассказ ведется от первого лица, и личность рассказчика зачастую стирается или трансформируется неким внешним воздействием. Является ли это попыткой «выразить невыразимое» – то есть становление человека той марионеткой из плоти и крови, которой он, по-вашему, является?
ЛИГОТТИ: Честно, не знаю, что и сказать. Я не осознавал, насколько сильно меня волнуют личности моих персонажей, пока мне на это не указали другие. Конечно, в самом себе я осознавал определенные изменения в отдельно взятые моменты жизни – особенно во времена эмоциональных и психологических кризисов. Иногда эти изменения оставались со мной навсегда. Я точно не считаю себя обладателем сильной внутренней идентичности, не верю, что кто-то обладает чем-то подобным, вот почему мне сложно принять то, что люди называют «эго» – нечто, проявляющее свободу воли. Как мне кажется, просто есть среди нас те, кто лучше других ощущают непрерывность своих настроений и эмоций – отсюда, возможно, и происходит их вера как в себя, так и в свободную волю.
ФУЗАРИ: Вы все еще играете на гитаре? Я вот – да, но только как любитель. Можете ли вы рассказать что-нибудь о своих любимых гитаристах?
