– Я сказал «хэй-хо». Уж в шахту мы идем, Ричард, в золотоносные недра – за всякими прибыльными изобретениями. Ты же за ними послал бедного гнома Гарри, верно?
– Я не понимаю, о чем речь.
– Прекрасно понимаешь, и мне это известно.
– Где Гарри?
– Выработал свой ресурс. Не завершил свой труд.
– Я уже понял, – терпеливо произнес Ричард. – Что ты с ним сделал?
– Извини, Рик, не могу тебе сказать, я и сам не все понимаю. Уверен, Гарри не особо пришлось по вкусу то, что с ним сделали. И, раз уж ты так волнуешься за сохранность своих гномов, проверь, как там дела у Шерри.
– Я проверю, – сказал Ричард, стараясь звучать как настоящий босс.
Как я уже говорил, чтобы жить и процветать, человек вынужден принять на веру ряд абсурдных предположений. В то время я предполагал, что разговор со мной должен выбить Ричарда из колеи хоть на время. Как же я ошибался.
– Троих уж нет, – сказал я, совершая ошибку, пытаясь вывести из себя свое бывшее начальство. – Четыре – в очереди, не считая Титча.
– Ты и впрямь очень плохой человек, – сказал Ричард.
– Да, так и есть. Но ты можешь поставить это себе в заслугу.
– Это не более чем ложная скромность, исходящая от человека с безумно огромным самомнением. Жаль, что ты никогда не признавал этого в себе. Мы могли бы очень хорошо сработаться, если бы ты это сделал. Должно быть, болезненное дело – строить грандиозные планы и не иметь возможности признать, какая ты на самом деле неблагодарная свинья.
– Свинья? – переспросил я, чувствуя, как мое самообладание дает трещину. Вслух я никого и никогда не смел называть свиньей.
– Разве не так ты за глаза прозвал всех нас?
– Ну, вообще-то – так. Это распространенное ругательство.
– Да, частенько слышал его в конторе. Может, конечно, это мне просто приснилось. Я верю в то, что сны могут быть весьма полезны в нашей жизни. А ты сам как думаешь?
Я уже начинал жалеть, что ответил на звонок Гарри.
– Я думаю, мы сказали почти все, что хотели сказать друг другу. Если только ты не хочешь что-то добавить.
– Например, что? – спросил Ричард.
– Не знаю. Что-нибудь угрожающее. Например, сказать мне, что я покойник.
– О, вот еще, – протянул он. – Я-то знаю, покойником тебя не назвать. Но ты уже и не живой человек, верно, Домино?
И Ричард повесил трубку, оставив меня – в который раз! – наедине с неисчислимыми сомнениями, вопросами и, прежде всего, со страхом.
По приказу Ричарда Титч отправился проверить Шерри. Рабочий день только что закончился, и этаж, на котором располагался ее офис, был тихим и пустым, за исключением нескольких уборщиков, которые бродили между столами, опорожняя мусорные корзины сотрудников и вполсилы пылесося. Титч легонько постучался к Шерри и проверил, не следит ли кто-нибудь за ним поблизости; затем он проскользнул внутрь и закрыл дверь.
– Срань господня, – вырвалось у него вслух.
Свет на потолке в кабинете без окон все еще горел, но стал тусклее, вспыхивая, как стробоскоп. Эту деталь я добавил для создания атмосферы, и по той же причине разбросал все в беспорядке, как будто по кабинету прошел миниатюрный ураган: опрокинутые полки, наискосок прислоненный к стене письменный стол, содержимое картотечных шкафчиков и ящичков усеивает пол. Шерри нигде не было видно, но среди вещей на полу покоилась ее сумочка. Титч увидел ее с другого конца комнаты – с оторванным плечевым ремешком и потрескавшейся обшивкой из кожзама. Сумочка напоминала футбольный мяч, который дворовые пацаны порвали в ходе слишком ожесточенной игры.
Пробираясь сквозь обломки, Титч заметил что-то блестящее на земле, сверкающее в такт с потолочной лампой и оживляющее пейзаж. Он наклонился, чтобы поднять предмет, который, очевидно, был маленьким зеркалом, вместе с остальным содержимым, выпавшим из сумочки Шерри. Свет и тень быстро пробегали по отражающей поверхности зеркала. Сначала Титч ничего не увидел, но более пристальный взгляд показал ему – в зеркале также было лицо… не его лицо. Но и не лицо Шерри, раз уж на то пошло. Это было лицо твари, из которой экстрагировали почти все признаки человечности, оставив только животную суть. И, казалось, Тварь раззявила в крике нечто вроде рта, полного острых вроде-бы-зубов – и этими вроде-бы-зубами она, кажется, пыталась прогрызть себе путь из зеркала наружу.
Внезапно Титч инстинктивно швырнул зеркало на пол. Затем он начал топтать его, давить пяткой, превращая в груду острых и блестящих осколков, которые он расшвырял ногами по всем углам комнаты – так, чтобы от напугавшего его образа не осталось и следа. Больше всего в память ему запали глаза – жуткие, обезумевшие, словно бы все еще на него устремленные.
