Пока мой труд не завершен полностью

Области тьмы парили в небе над старыми зданиями в центре города и простирались вдаль через реку, создавая городской пейзаж, настолько равномерно затянутый облаками, что можно было подумать, будто это театральная декорация или сцена смены дня на ночь в малобюджетном фильме. Более того, спустя некоторое время после того, как я отправил Титча на верную гибель, наступил определенный момент, когда все приобрело еще более мрачный оттенок, как бы отмечая точное время, когда молодой супервайзер больше не мог отрицать тот душераздирающий факт, что он никогда не попадет домой, ибо дверям перед ним несть конца.

В таких «затемнениях», которые следовали за каждым актом сверхъестественного беспредела, учиняемым мною над бывшими коллегами, прослеживалась определенная закономерность. Я подумал, не является ли это проявлением одного из тех глупых правил, которые обременяют всех нас, живых или неживых, – закона ограничения, который гласит: «так далеко и не дальше» или, возможно, «столько-то и не больше». Как бы то ни было, после довольно напряженного дня, посвященного мести, я решил взять паузу в тот вечер – чтобы поразмыслить над этакой закономерностью. Лежа в телесной форме на диване у себя в гостиной – в мрачной келье над закусочной Лилиан, в центре города то есть, – я примерно прикинул, что при той скорости, с которой «затемнения» вторгались в мой мир, я успею устранить оставшихся коллег, то есть бывших коллег, как раз до того, как сам погружусь в царство постоянной и тотальной тьмы, обратно в ту метафизическую реку черноты, из волн которой я неведомым образом вырвался на краткий миг.

Подобное осознание, ежели я в нем не ошибался, приводило в уныние – потому что, каким бы удовлетворительным я ни находил свой труд по изведению Семи Гномов всеми доступными методами, в уме у меня уже зрели более масштабные планы и схемы. В конце концов, планета, на которой я обитал, и реальность, к которой я был привязан, были полны всевозможных потенциальных жертв, все из которых, в той или иной степени, являлись свиньями, которых я очень хотел привести на свою скотобойню.

Эти мои притязания, эти страсти были абсолютно подтверждены и подкреплены в то время, когда я вселился в тело Лилиан Хейс с целью ликвидации Грабителя и Насильника Гарри. Лилиан была женщиной, которую, как я верил, отмечала предельная порядочность – и она в моих глазах уж точно никогда не выглядела свиньей. От свинских черт Лилиан была далека настолько, насколько это вообще возможно для смертного человека. И все же все то время, что я обитал в ее физическом теле, я мог чувствовать, насколько тесно это тело – как в его физическом, так и в метафизическом аспектах – было связано с теперь уже знакомой тьмой, со зловещим присутствием… чем-то таким, что я мог поименовать лишь Великой Черной Свиньей, звериным началом, оживлявшим наши тела лишь для того, чтобы вывалять их в луже погрязнее или реализовать их силами извращение поизощреннее. О да, после вселения в тело другого человека – в данном случае в Лилиан Хейс, – мне показалось, что идея о человеческом роде как о совокупности «личностей», ведомых или неведомых мне, есть лишь фигура речи, скрывающая удобное в глазах масс заблуждение.

Затем, в промежутке между тем, как я сделал из Гарри суп и обрек Титча на безумное забвение, мне пришло в голову: нужно избавиться от всех… уничтожить всех до единого!

Так, неподвижно лежа на диване в гостиной, я мог только сожалеть, что не смогу продолжить свою работу, разобравшись с Семерыми Гномами и Титчем. На мои труды был наложен предел, за которым меня полностью окутает тьма. В очередной раз мною кто-то манипулировал, меня давило нечто, вышедшее из-под моего контроля и расстроившее мою Волю – я пал жертвой его заговора. Но затем в моей гостиной появился некто, помогший примириться с обстоятельствами – или, по крайней мере, вселивший в мою душу мрачную уверенность.

Он принял форму таракана, бегущего по ковру. Я вскочил с дивана и со скоростью и точностью, которые принесло мне мое любопытное состояние существования, придавил его, не убив. Я слышал, как насекомое все еще трепещет между полом и толстой подошвой. В тот момент я был в контакте с ним только на физическом плане. Затем я пообщался с паразитом поплотнее и влился частичкой себя в его тело – точно так же, как я вселился в Лилиан Хейс. Погружение в таракана было не таким полным, как с ней, и тем не менее я испытывал точно такое же ощущение. Ничего особенно «тараканьего» в таракане не было, как и определенных черт «человека» в Лилиан: как только проникаешь в темную нутро каждого, чувствуешь только трепет свиного намерения и бушующей тьмы. Большая Черная Свинья шевелилась в таракане так же сильно, как и в Лилиан Хейс, за исключением того, что у насекомого не было никакой иллюзии самости – или, возможно, его самость была так слаба, что я ее даже не почувствовал.