Мэри прикусила нижнюю губу, запачкав верхние зубы слоем губной помады. Барри продолжал чесаться и хрюкать. Я все еще хотел, чтобы Ричард рассказал им все, что знал о Домино, но уже было ясно – не бывать тому. Весь смысл этой встречи заключался в том, чтобы свести ущерб к минимуму для Ричарда. И он, как и я, знал – гайки пока не закручены до конца. Нынешняя ситуация – цветочки; ягодки все еще впереди.
Склонность к гротеску отнюдь не являлась врожденной или долгоживущей чертой моей личности. Скорее, я развил ее в период времени, охватываемый данным документом – моим окончательным заявлением всему миру.
В ту пятницу – последнюю пятницу октября – склонность вызрела до состояния, не будет преувеличением сказать,
Позвольте мне показать вам, всем вам, что я сделал в тот день. Все началось с…
Учитывая, что именно этот шаркун выступал главным орудием Ричарда в миссии по выдворению меня из компании, я рассматривал Барри, а не Перри, на роль первой жертвы. Однако здравый смысл все же взял верх над слепой жаждой мести, и я предпочел сначала попрактиковаться на Мистере Джазофиле – чье устранение в сопоставлении с проделанной впоследствии работой теперь казалось делом до ужаса плевым. Ныне я достиг пика своих чудовищных сил. Тем не менее Барри с самого начала оставался для меня сайд-проектом. Его тугодумие и исходящая от тела крепкая вонь на встрече в пятницу служили лишь поверхностными признаками того, что эта свинка была готова к выбросу на рынок.
Барри ушел из офиса задолго до обеда. Он больше не чувствовал себя комфортно в таком структурированном – исправленном, перестроенном – окружении. Все, чего он хотел, – вернуться в свой кирпичный дом (у этого поросенка не было дома из соломы или глины), где все представлялось именно таким, каковым ему нравилось.
Когда он вел свою машину по извилистым городским улицам – он больше не был способен справляться с высокими скоростями и не обладал быстротой мышления, нужной для маневрирования на скоростной магистрали, – единственными мыслями в его голове оставались думы о доме. Дом, если описывать его с минимумом грязных подробностей, неслабо так походил на самый натуральный хлев. Образы дома, заполнявшие звериный ум Барри сверху донизу, жидкой грязью скользили по его распрямившимся извилинам – его способность мыслить словами и понятиями почти полностью атрофировалась. И грязь уже не казалась чем-то противным – наоборот, в ней хотелось побарахтаться подольше, взять ее в обе руки и равномерно размазать по телу; и пусть само тело при этом производит грязь – так даже лучше. Кирпичное бунгало Барри было настоящим раем для свиней, и он едва мог дождаться, когда снимет свою человеческую одежду и будет валять дряблую обнаженную плоть в помоях, фыркая и повизгивая.
Но разум Барри еще не был настолько ослаблен интеллектуально, чтобы он не смог сделать несколько остановок у витрин пары-тройки заведений быстрого питания по дороге домой и заполнить переднее и заднее сиденья своей машины пакетами с бургерами, тако и хрустящей жареной курочкой. Именно на своей последней остановке, у бара-гриль, Барри уловил запах чего-то еще, что привлекло его внимание… и это было не что-то, что хотелось бы съесть.
Случилось так, что дорога домой провела Барри мимо ярмарочных площадей штата, где сейчас в самом разгаре была осенняя выставка – ряд киосков, ломящихся от корн-догов и сахарной ваты, амфитеатр, наполнявший воздух музыкой кантри, выставка хозяйственной техники… скотный двор. Для Барри – и для меня, что уж там, – настал поистине счастливый день. Недолго думая, или даже ни разу не задумавшись, Барри загнал машину на парковку ярмарочной площади и, наскоро закусив, окунулся в праздник. Он следовал за манящим, всепоглощающим запахом и в своих слепых поисках растворился в толпе… канув навсегда.
Единственным намеком на то, что могло случиться с Барри Эдвинсом, стала статья, появившаяся на следующий день в ведущей городской газете и перепечатанная различными листовками в провинции. Факты были таковы:
– одна женщина сообщила копам, следившим за порядком на ярмарке, о присутствии обнаженного мужчины, пытающегося спариться с премиальной свиньей на выставке скота;
– когда копы пришли на выставку, от этого голого и отвратительного мужчины не осталось и следа – свинью, впрочем, и впрямь изнасиловали, вот только сделало это другое животное, упитанный хрячок отменной породы;
– не нашлось никого, кто претендовал бы на право собственности на хрячка, и старый фермер указал, что гениталии животного, хотя и довольно маленькие, все еще целы, – что противоречит премиальным стандартам, принятым на выставке;
