Однажды ночью дух появляется, по обыкновению своему, рядом с ложем девушки и понимает, что ужасно заблуждался – она вовсе не одинока, и не так уж влюблена в него. И пусть в эту ночь она красивее, чем когда-либо… в постели рядом с ней кто-то лежит!
Для духа это одновременно и мука, и облегчение. Наконец-то у него есть причина издать свой ужасный крик, наконец-то это обретет смысл. Он уничтожит их обоих во сне…
– …Ты что-нибудь слышала? – сонно спрашивает мужчина девушку.
– Да, какой-то слабый звук, – отвечает она, не открывая глаз.
– Спи, спи, – шепчет он. – Все в порядке.
Это лишь отчасти правда. Ибо по прошествии многих лет дух Уильяма Б. с ужасом обнаруживает, что даже крик умер в нем своей собственной смертью и оставил его навек – совершенно незаметным за стеной, сложенной из вечности.
У Вильяма Вильсона есть тезка, идентичный ему по внешности и поведению – и не уступающий в проницательности. Они впервые столкнулись в школе-интернате для мальчиков доктора Брансби в Англии. Там однофамилец Вильсона постоянно подрывал его планы, оспаривал его статус первого среди равных и всячески усложнял ему жизнь. Раздраженный сверх человеческой меры, Вильям Вильсон однажды сбегает из интерната – ставя крест на академической карьере, но с тем и избавляясь от своего несносного двойника.
Однако позже однофамилец Вильсона вторгается в его жизнь в самые неподходящие моменты: чтобы помешать его развратным вечеринкам в Итоне, напоминая, что пьянство и блуд вредны для души; чтобы разоблачить его карточное шулерство в Оксфорде; и вообще, чтобы расстроить его гнусные дела в большинстве крупных городов Европы (включая даже, подумать только, Москву).
В конце концов между двумя Вильямами Вильсонами происходит дуэль на шпагах, и Вильсон номер один – оригинал, не двойник, – побеждает. Перед смертью окровавленный тезка заявляет, что Вильям только что убил не только себя, но и всякую надежду сделаться когда-либо уравновешенным и порядочным человеком. Конечно, Вильсон понимает, что его близнец был кругом прав, и вскоре после прискорбной дуэли садится писать историю своей жизни – в качестве извинения и, возможно, предупреждения для других.
Пока он пишет, в дверь стучат. Сначала Вильсон не удосуживается ответить (
– Привет, я войду? – спрашивает он. Вильсон в изумлении отступает в сторонку – и пропускает двойника к себе. Он с трудом находит стул для своего гостя (дом был снят по дешевке и не очень-то хорошо меблирован), но в конце концов подает тому колченогий, не покрашенный даже табурет, который второй Вильсон проверяет на наличие заноз, прежде чем сесть.
– С тех пор как мы виделись в последний раз, я кое-что узнал, – начинает тезка Вильяма. – Ты, наверное, помнишь, что я всегда убеждал тебя изменить свои взгляды на жизнь? Так вот, теперь я понимаю, что мои усилия были совершенно бессмысленны. Ни я, ни ты, ни кто-либо другой не в силах что-либо изменить.
– Нет! – протестует Вильсон. – То проявлялась моя собственная гнусная воля – ничто другое не обрекало меня на муки!
– Боюсь, всё не так, – возражает измученный тезка Вильсона, качая окровавленной головой. – Дело не только в тебе, дело во всех. Ты всего лишь мелкая сошка, дружище. Не хочу показаться паникером, да вот только я тут недавно побывал в таких местах… повидал кое-что… поверь мне,
– Я давно оставил надежду на рай, – тихо говорит Вильсон.
– Рай? Ха, забудь о рае, – бросает ему тезка. – Вот когда какой-нибудь законченный дурень Вильям Вильсон напортачит так, что мир разлетится в клочья, а потом эти клочья снова слипнутся и вся история начнется заново, – вот тогда и поговорим о рае. А пока, раз уж мы оба знаем, как обстоят дела, – могу я рассчитывать на примирение? Мы так хорошо понимаем один другого – кто еще может этаким похвастать? Может, мы с тобой даже…
Но Вильяму Вильсону до смерти надоели бредни двойника. Он и так уже вдоволь над ним поиздевался – довольно! Он хватает шпагу, набрасывается на тезку и буквально иссекает беднягу в лоскуты, крича при этом:
– Хочешь примирения? Вот тебе – примирение! Вот тебе!..
Когда с двойником покончено, он расчленяет тело и скармливает куски бродящим по округе собакам, искренне дивясь простому и понятному голоду бесприютных животных.
Увы, очень скоро Вильям Вильсон умирает от голода, – ибо, придя домой, открывает, что при мысли о содеянном не может перестать смеяться; и этот заливистый, злорадный смех не дает ему никакой передышки – ни поесть, ни глотнуть воды.
