По неизвестным причинам Отщепенец снова тащит свое одряхлевшее тело наверх. Прибывая измученным в надземное царство, он застает не тьму ночи и не дневной свет, а какую-то тягостную переходную фазу меж них. Солнце тоже, оказывается, одряхлело, его истонченные лучи пульсируют в молочных сумерках, и ничего живого кругом нет – причем нет, возможно, уже не первую тысячу лет. Отщепенец, дитя смерти, сумел пережить всех тех, в ком так отчаянно и безрассудно нуждался, и некому больше спасти его от пустоты в душе, укоренившейся, похоже, задолго до того, как человек обратил взгляд к звездам.
И некому больше на всей этой огромной обреченной планете испугаться Отщепенца; не услышать ему утешительных криков тех, в чьих глазах и сердцах он обрел определенную осязаемую индивидуальность, какой бы отвратительной та ни была. Без других он просто не может продолжать быть самим собой, Отщепенцем, ибо не от кого больше отщепляться. Столь чудовищная ирония судьбы навалилась на него невыносимой тяжестью.
В разгар этого откровения бесконечная неизъяснимая печаль заполняет Отщепенца – все его существо, ставшее, по сути, центром всего сущего на Земле. Его сердце сжимает самоубийственный спазм, и печаль превращается в огонь, во взрыв, разносящий его гнилой остов изнутри на бесчисленные частички. К несчастью, этот всплеск, призванный поставить точку в людской истории, высвобождает столь большой объем живой энергии, что далекое Солнце, вбирая ее, разгорается с новой силой, возвращая на Землю тепло и свет.
И все, что отщепилось от Отщепенца, разнесенное по всем закоулкам планеты, ныне отогревается этим теплом и тянется к свету, закладывая основу для новой жизни и новых празднеств. Вскоре в мир придут новые существа – те, кому всегда пребывать в неведении относительно собственного происхождения, и в ком зрелище холодной и непроницаемой поверхности зеркала всегда будет пробуждать глубокий, необъяснимый ужас.
В конце 1920-х годов профессор Френсис Вейланд Терстон вносит последние правки в рукопись, которая, по его замыслу, никогда не должна попасться на глаза никому другому, чтобы никто не страдал без необходимости так, как настрадался он в последний год или около того. Когда все готово, он просто сидит в тишине несколько мгновений в библиотеке своего бостонского дома – летний солнечный свет блуждает по дубовым стенам, – а затем срывается и плачет, как заблудшее дитя, большую часть дня. Только к вечеру он с грехом пополам приходит в себя.
Профессор Терстон – племянник Джорджа Гэммелла Энджелла, тоже профессора (в Университете Брауна, Провиденс, Род-Айленд), чьи исследования в области археологии и антропологии привели его (а впоследствии и Терстона) к некоторым тревожным выводам относительно происхождения и будущего человечества. Выводы эти даже в самых своих ничтожных аспектах способны перевернуть официальную историю с ног на голову.
Оба профессора обнаружили, что в мире без тени сомнения существуют свирепые секты, преуспевшие в странных ритуалах: выродившиеся эскимосы в Арктике, белая рвань в портовых городках Новой Англии, обозленные индейцы и мулаты в болотах Луизианы, совсем рядом с новоорлеанским Тулейнским университетом. Они также обнаружили, что основная цель этих сект заключается в том, чтобы ждать и приветствовать возвращение доисторических чудовищ, которые свергнут человеческую расу, заполонят землю и весь наш мир перекроят по собственным диким стандартам.
Эти существа настолько отвратительно бесчеловечны, насколько только можно себе представить, но не более того. С точки зрения обывателя, их природа – воплощенное зло и безумие, несмотря на то, что сами Великие Древние, как их называют почитатели, в высшей степени равнодушны к таким мирским оценочным категориям, а то и вовсе их не знают.
С самого начала времен они обладали определенной притягательностью для тех, кто был заинтересован в воцарении на Земле полного хаоса и беспорядка, то есть – в полном освобождении на всех мыслимых уровнях.
Поняв, что узнал слишком много, профессор Терстон предполагает, что его просто убьют, чтобы предотвратить утечку информации, – именно так поступили с его дядей и со многими другими искателями истины. Не видать ему публикации своей подробной статьи в научном журнале Американского археологического общества! Все, что он может ныне предпринять – ждать, ждать и ждать.
Однако по какой-то причине последователи Великих Древних не наносят роковой удар, и смерть больше не бросает на профессора Терстона длинную тень – по крайней мере, пока. Но это мало утешает, ибо отягощенный своими знаниями ученый – самая несчастная душа на земле. Он скорбит об утраченной мечте о хорошей жизни, и даже весеннее небо и летние цветы вызывают у него ужас. Простые ежедневные ритуалы он справляет неохотно, полагая их безрадостным условием выживания, и не более того.
