Можете ли представить, доктор, насколько я был встревожен, увидев в письме ту самую концепцию, ранее посещавшую меня лишь в дурных снах, и при этом написанную собственноручно моим другом. Мне ненавистна стала сама мысль о призрачной связи между мной и Человечками, и пусть даже я утверждал о глубочайших истинах, которые мы скрываем сами от себя, я осознал с ослепительной ясностью, что не может быть ни малейшей призрачной связи между мной и Маленькими – в том смысле, в каком я понял процитированные моим другом слова его отца. Совсем наоборот – Маленькие были абсолютно чужды мне. Из-за страха и ненависти к ним родители дразнили меня бесстыжим маленьким упрямцем, а я же чувствовал то, что никто больше в целом мире не чувствовал, за исключением моего друга, а также его отца, которого я знал опосредованно, и возможно, его матери, которая также наверняка сгинула вместе с остальной их семьей. И я боялся даже думать о том, куда они могли сгинуть.
Продолжая бояться и ненавидеть Маленьких, я с бешеной яростью обратил эти же эмоции на полумаленьких полукровок, которые, если верить моему другу, могли также превращаться в Маленьких как по внешнему виду, так и по своей сути. В результате этих превращений, которые они сами даже не могли предвидеть и желать, они обнаруживали, что не остается ничего другого, кроме как перебраться насовсем в Маленькую Страну и оставаться там жить, если только подобное развитие событий не казалось им столь пугающим, что они предпочли бы любые другие варианты, нежели совершенно сгинуть в неведении, не зная, кем или чем они являлись, или по крайней мере думали, что являлись. И хоть из-за Человечков целый мир уже казался мне сплошным бредом, теперь складывалось впечатление, что на самом деле он оказывался еще хуже, чем я знал ранее. Почему не может быть как-то иначе? Что вообще нужно для того, чтобы наша жизнь обрела хоть какой-то смысл? Или никакого смысла быть вообще не может, думал я. Может быть, любой мир, хоть наш, хоть какой угодно другой, нелеп по определению. Однако же существование полумаленьких само по себе вселяло в меня ползучий страх, невидимый ужас, который я ранее ощущал в упоминавшихся мной снах и сопровождавшийся ненавистью к ним за то, что они были связаны с Маленькими. По крайней мере Маленькие были феноменально непознаваемы, настолько мало я вообще понимал о них. Но то ли дело Полукровки – вторгаясь в наш мир, они ходили здесь, как у себя дома, будучи источником сомнений о том, кем или чем является человек как форма жизни. Ведь каким бы набившим оскомину ни казался этот вопрос, он по-прежнему продолжает тревожить нас – не зная точно, что значит быть человеком, мы не можем и доподлинно знать, стоит ли наше столь трудоемкое самосохранение тех свеч, чье слабое мерцание мы упорно продолжаем поддерживать посреди бездонной космической тьмы. Не можем мы решить, прекратить или же продолжить само существование человечества (если вообще существует что-то, что можно назвать человечеством), потому как в итоге мы разобщены и на индивидуальном, и на коллективном уровне, – не цельные организмы, как нам хотелось бы о себе думать, а скопления разрозненных кусочков. И пусть это прозвучит предельно наивным и самодовольным, я ощутил, как с помощью своей обостренной чувствительности начал проникать в глубину этого древнего, как сам мир, вопроса. Я думал об этой чувствительности как некой разновидности природного чутья, которое позволило мне заглянуть в истинную суть вещей и видеть их вовсе не такими, какими мне надлежало их видеть в том случае, если я хотел бы преуспеть в этой жизни.
