Сердце в груди стучит рвано, желая вырваться из плена монстра. Я практически не дышала, пока Джексон не жалея сжимал меня в своих объятиях. В этом особняке я чувствую себя словно в клетке, а в удушающих руках Джексона вовсе оказываюсь словно в оковах без шансов сбежать.
Мои пытки продлились еще около десяти минут, когда Джексон наконец освободил меня и поднялся с кровати, направляясь в ванную комнату. Я перевернулась на спину, затем тихо и судорожно выдохнула скопившийся воздух.
Тяжело. Невыносимо. Отвратительно. Я выживаю в этом мире, но точно не живу. Сейчас осталось дождаться, когда Джексон покинет дом, а я останусь одна и продолжу свое расследование. Время, когда я могу дышать свободно. И это мгновение наконец наступило, когда он вышел из ванной комнаты и отказался завтракать, ссылаясь на то, что опаздывает на совещание.
Я даже не знаю, чем занимается этот человек. Какого рода его деятельность, чем он занимается весь день, откуда у него взялось это состояние — бескрайное, словно океан. Каким делом нужно обладать, чтобы жить вот так — в безграничной роскоши.
Я провожала его, стоя в холле в шелковом халате до пола, слабо завязанном на талии. Он обнял меня, уткнувшись лицом в мою шею. Я нехотя положила свои руки на его плечи и замерла, словно ледяная статуя. Когда Джексон посмотрел на меня, я выдавила сияющую улыбку.
— Не скучай, любимая. Начни собирать вещи. Уложись в один чемодан. Если что-то понадобится, мы купим тебе все в Чикаго.
— Хорошо.
Джексон резко склонился и впился в мои губы. Острые лезвия прошлись по самому сердцу, который снова заорал от отвращения. Он простонал от удовольствия, а я мысленно зажмурилась и ждала конца этого неприятного для меня поцелуя. Чувство омерзения к Джексону копится внутри меня с каждым днем, отчего становится тяжелее существовать рядом с ним и дарить ему свою улыбку.
Наконец он дал свободу мои губам, которые начали пульсировать, будто по ним действительно прошлись лезвия, и покинул дом. Я тут же сделала резкое движение рукой, вытирая губы тыльной стороной ладони. Это уже стало привычкой. Я делаю это не задумываясь и только потом начинаю озираться по сторонам, пугаясь, что меня кто-то поймал на этом преступном деле. К счастью, такого больше не повторилось и мадам Джонсон не было поблизости.
Я уже поняла, что она видит в этом особняке все и, возможно, даже слышит. Она приятная женщина, но доверять я ей не могу. Вообще больше никому нельзя доверять. Сейчас я в таком положении, что любой может воспользоваться мною. Джексон уже сделал это и теперь я глубоко жалею, что позволила ему задеть каждое, проснувшееся после комы, чувство внутри меня. Я доверилась ему, потому что он все знает про меня. Я обрадовалась, что осталась не одна и смогу выжить, заново изучить мир.
Я передала прислуге, что пропущу завтрак, и поднялась в спальню. Там я схватилась за мобильник и набрала номер агентства, где работает нужная мне девушка журналист. Для более качественной безопасности я вышла на балкон, накинув на плечи плед, чтобы защититься от ноябрьского холода. Возможно любой работник этого дома только и ждет, чтобы я вернулась в спальню и встать возле двери, чтобы подслушать то, чем я занимаюсь.
— Слушаю Вас, штаб-квартира Wall Street, — послышался мягкий голос девушки с другого конца.
— Здравствуйте. Подскажите, я могу поговорить с Каролиной Харрис? Я по личному вопросу.
— Конечно. Соединяю.
Мне удалось добраться до девушки с легкостью, хотя трудностей и не должно было быть, ведь я желаю поговорить с обычным журналистом.
— Каролина Харрис. С каким вы вопросом? — проговорила девушка в трубку телефона. На фоне еще слышались какие-то голоса, суматоха, которая свойственна газетам.
Я выдохнула, пытаясь отогнать волнение.
— Мне очень нужна Ваша помощь, Каролина. Мой вопрос связан с историей пятилетней давности. Автокатастрофа в Измире на трассе. Вы писали про это, но статья удалена.
Недолгое молчание, которое говорит мне о том, что девушка сразу же поняла, о каком деле идет речь, но у нее явно нет в желаниях обсуждать эту тему. Я осознавала на что иду, когда сообразила, что это дело имеет темные пятна и любой когда-то связанный с этой темой сейчас пугается даже от малейшего упоминания о ней. Это черная страница их жизни, о которой они предпочитают забыть. Я непросто так сделала такие выводы, когда не наткнулась на обширную информацию ни на одном сайте. Это слишком странно, учитывая насколько это громкое дело.
— Вы ошиблись, я ничего не писала про это.
До этого голос девушки был доброжелательный и мягкий, но теперь он отстранённый и холодный.
— Каролина, я понимаю, что это дело отныне для Вас табу, и Вы не хотите возвращаться к нему…
— Но если понимаете, то зачем звоните? — перебила меня журналист, добавляя к жесткому голосу раздраженность.
— Я — Алиса Коллинз. Дочь погибших Даниэля и Катрины Коллинз, — выставила я свой главный козырь, чтобы заставить девушку говорить.
Снова последовало тяготеющее молчание.
— Я должна поверить Вам на слово? — с осторожностью спросила она.
