Позже, на школьной детской площадке, я подкатываю к Пип. Замерзший двор постепенно наполняется сплетнями и болтовней, когда сюда стекаются пришедшие забрать детей после уроков мамаши и несколько папаш. Пип разговаривает с несколькими мамами, которых я не знаю. Мне хочется спросить у нее кое-что о Клаудии. Это может иметь значение.
– О боже мой! С ней все в порядке? – волнуется Пип после того, как я кратко рассказываю ей о случившейся на днях аварии. – Вам следовало сразу же позвонить мне. Можно я зайду к вам попозже?
– С ней все прекрасно. Она – на работе. – Я вижу шок на лице Пип. Она сочувственно хватается за свой живот.
– И вы не отвезли ее в больницу? – недоверчиво спрашивает Пип.
– Все оказалось не так плохо, как можно было бы представить. Во всяком случае, Клаудия отказалась проходить обследование. – Разумеется, я не сообщаю Пип о том, что испугалась возможного разбирательства с полицией, поэтому-то и не стала вызывать Клаудии скорую помощь. – Я уже было решила, что авария спровоцирует схватки, но Бог миловал.
Произношу все это легкомысленным тоном, словно ничего страшного не произошло.
Пип не разделяет мою беззаботность.
– Я позвоню ей сегодня вечером, – серьезно обещает Пип, явно раздраженная мной.
– Она оценит это, не сомневаюсь.
Мысли метались в моей голове весь день, с тех пор как вчера вечером я застала Клаудию наверху, в мансарде. После этого меня изводило ощущение, будто она не искала там книгу, как говорила. И вещи в моей комнате были перерыты, я убеждена в этом. Это уже стало моей второй натурой – замечать нечто подобное. И вот теперь я мучаюсь вопросом, подозревает ли что-то Клаудия. Мне отчаянно нужно выведать у Пип, не говорила ли Клаудия что-нибудь про меня, но не знаю, как вывести на эту тему разговор.
– А вот и Лилли, – говорю я Пип, когда ее маленькая девочка вприпрыжку несется из школы с еще мокрым рисунком, который то и дело мажется о ее ногу.
– Жаль, что они не дали этим творениям сначала высохнуть, – стонет Пип, когда Лилли машет своей картиной.
Вскоре появляются и близнецы, но ни у одного из них нет рисунка.
– А вы, парни, не нарисовали картины, чтобы принести домой? – подмигиваю я Пип, в глубине души благодарная за то, что они до этого не додумались.
– Мы нарисовали одну вместе, но нас отругали и поставили в угол на весь урок, – чуть ли не с гордостью отвечает Ноа.
– Как же так?
– Это он меня заставил! Я не хотел… – едва не плачет Оскар.
– Ничего я не заставлял! – огрызается Ноа.
– Нет, заставлял! Мамочка, скажи ему…
Оскар застывает на месте, оцепенев, когда осознает свою ошибку. Я сердечно улыбаюсь ему, хотя то, что он назвал меня мамочкой, только усиливает мои угрызения совести.
Ноа продолжает рассказ:
– Мы нарисовали плохого дядю, который вырезал у леди ребенка.
Холод больно колет мои округлившиеся от шока глаза. Что они имеют в виду? Что им известно? Они – всего лишь дети.
– Это ужасно, – говорю я, пытаясь сохранять спокойствие.
– Ну, ребята, вы и даете! – восклицает Пип, ероша волосы Оскара. Обернувшись ко мне, она тихо объясняет: – Они, наверное, подслушали, как мы с Клаудией недавно говорили об этом. Ну, сами знаете, о тех бедных женщинах. Это сейчас во всех новостях. В нашем с ней положении на такие вещи невольно обращаешь внимание.
Пип берет Лилли за руку и машет мне и близнецам.
– Передайте Клаудии, что я позвоню позже.
Я киваю, так и не обретя дар речи. Внутри у меня все сжимается.
