Мальчики малюют новые картинки. Я сказала детям нарисовать автопортреты, чтобы подарить своей маме. Я придумала это в искупление их ужасного поведения на рисовании в школе. Оставляю их на кухне, эти две сгорбленные фигуры над застеленным газетой островком на столе, а сама мчусь в свою комнату. И как это мне не пришло в голову сразу проверить свою фотокамеру? Поднимаясь по лестнице, ругаю себя на чем свет стоит за то, что позволила Сесилии вмешаться и отвлечь себя от важного дела. Ну как я могла быть такой глупой? Впредь камеру нужно или все время носить с собой, или прятать где-нибудь в надежном месте – и уж точно не в гардеробе.
Еще несколько секунд – и я вздыхаю с облегчением, убеждаясь, что все фотографии по-прежнему хранятся на карте памяти. Увы, мне никак не узнать, видела ли их Клаудия. Если она успела просмотреть снимки, наверняка попытается выяснить, как я попала в кабинет Джеймса. Клаудия будет гадать, когда именно я сделала эти фотографии и, главное, зачем.
Наугад выбираю изображение и приближаю его. Во рту пересыхает, а сердце начинает колотиться в бешеном ритме. Что подумала бы Клаудия, если бы увидела эти снимки – фотографии личного дела той беременной девочки в увеличенном масштабе? Имя Карлы Дэвис ясно напечатано на самом верху страницы. Я живо представляю Клаудию, которая бросает мне в лицо обвинения, кричит, что я шпионю за ними и лезу в чужие дела, требует от меня объяснений. Уже воображаю, как удираю от нее. Я вижу и ту бедную девочку – искалеченную, порезанную, истекающую кровью.
Я больше не могу это выносить. Срываюсь с места и несусь по лестнице на кухню, где между мальчиками уже сидит Клаудия. Она восхищается их портретами.
– Зои сказала, что мы не должны рисовать убийц, мамочка, – говорит Ноа, злобно сверкая на меня глазами.
Я стою в дверном проеме, задыхаясь, словно только что бежала сломя голову. Ремешок камеры все еще крепко обвивает мои суставы.
– И Зои права, солнышко, – отвечает Клаудия, не сводя с меня глаз. Ее пристальный взгляд мечется между камерой и моим лицом, словно она ищет ключ к разгадке.
Понятия не имею, знает ли она.Лоррейн задавалась вопросом, так ли себя чувствуешь, когда идешь ко дну. Все ее тело покалывало, пригибая к земле, будто пытаясь вернуть в знакомую стихию. Но ничего не получалось. Она ощущала лишь утомительную какофонию безудержного шума, которая вызвала у инспектора желание закончить допрос еще до того, как он начался.
– А нельзя ли это выключить… – Лоррейн огляделась в поисках источника назойливого шума – или скорее шумов, поскольку до нее доносились не один или два, а по меньшей мере три звука.
– Простите, – театрально усмехнулась женщина, для пущего эффекта резко вскинув руки. – Но мне действительно нужна моя ежедневная доза новостей, к тому же я не могу обойтись без Шопена, когда работаю.
Женщина прошла в глубь комнаты – если так, конечно, можно было назвать это забитое под завязку пространство – и сняла айпод с док-станции. Она бросила плеер на диван, и Лоррейн показалось, что айпод скрылся под подушками, как камень – в зыбучем песке, и никогда уже не появится на свет божий. Потом женщина выключила транзисторный радиоприемник. Но гвалт не прекратился.
– Я даже забыла, что включила это. Вам нравится дэт-метал?
– Не могу сказать, что я фанатка, – призналась Лоррейн. И обрадовалась, вспомнив, что однажды случайно слышала, как Стелла говорила об этом жанре – скорее насмешливо, с издевкой. Наконец-то в комнате воцарилась тишина. – Мы можем сесть?
– Ох, ох! – заволновалась женщина, очевидно спохватившись, что еще этого не предложила.
