В ее голосе сквозит еле заметное сомнение, но она явно не ожидает щекотливой темы, которую я собираюсь поднять.
– Зои, когда я искала книгу, наверху, на чердаке, я не могла не заметить кровь на одной из ваших кофт. – На мгновение замолкаю. Теперь она знает, что я была в ее комнате.
– А, вы об этом, – говорит няня, смущенно улыбаясь.
– Я не совала нос в ваши дела, уверяю вас, – спешу добавить я. – Просто мне показалось, что книга могла по-прежнему лежать в вашем гардеробе.
Я действительно когда-то хранила в том шкафу университетские записи и книги.
– Но я забыла, что до вашего переезда отнесла кое-что в подвал. Я заметила кофту и принялась гадать, не поранились ли вы, – продолжаю плести я. Увы, я не могу упоминать о фотографии или тесте на беременность.
– Да, я поранилась, – машинально отвечает Зои и хватается за плечо. – Упала с велосипеда. – Но со мной все в порядке, – добавляет она, вероятно, потому, что на моем лице отражается явное недоверие. – Я неслась к магазину, чтобы купить молоко, и тут тормоза вышли из строя. Не волнуйтесь, мальчики в это время были в школе. В конце концов кровотечение остановилось. Там была просто царапина, довольно широкая и неглубокая, но, пока я дошла до магазина, на кофте образовалось форменное безобразие.
Я во все глаза смотрю на нее. Объяснение звучит вполне правдоподобно, только вот меня удивляет то, что она ни разу не упомянула об этом случае.
– Я обязательно рассказала бы вам, но не хотела тревожить вас еще больше, – объясняет Зои, словно прочитав мои мысли. Она тянется ко мне и ободряюще похлопывает по руке. – А еще мне не хотелось, чтобы вы сочли меня неуклюжей идиоткой и плохим водителем.
Я могу понять ход ее мыслей.
– Хотите взглянуть на царапину? – Зои пытается расстегнуть молнию на своей кофте и вытащить руку из рукава.
– О нет, не стоит. Вы не должны этого делать. – Теперь я чувствую себя глупо. – Простите, что спросила.
– Клаудия, – произносит Зои и ненадолго замолкает, глядя мне в глаза, – Я сделала бы то же самое, если бы увидела кофту моей няни, перепачканную в крови.
Она смеется, вероятно, больше, чем это требуется, и начинает распарывать путаницу из ниток, которую я накрутила, пытаясь пришить пуговицу.
Решение съехаться с Сесилией два года назад далось мне непросто. Ни одна из нас не была к этому готова. Теперь, когда я покинула Сесилию, не могу избавиться от беспокойства за нее. Я чувствую ответственность за ее благополучие, и все же каждая здравая клеточка моего тела вопит на меня, призывая никогда не возвращаться, убеждая, что она – сущая погибель, что все то время, что мы с ней вместе, она обременяет меня тяжелыми и безумными мыслями, населяющими ее сознание.
Она вечно ведет борьбу со своим здоровьем – как физическим, так и психическим; главным образом психическим – и я сочувствую так сильно, как только могу. Но Сесилия не похожа на других женщин. Никто, кроме меня, не понимает ее, не принимает ее неоправданные страхи или беспокойные капризы, нападающие на нее в любое время дня и ночи. Именно я тащилась следом за ней по погруженной во тьму главной улице среди ночи, когда ей вздумалось отправиться на рождественский шопинг в июле. Именно я забирала ее из больницы и держала лед на ее стертых в кровь ногах, когда она прошла десять миль босиком, разыскивая ребенка, который не существовал. Никто, кроме меня, не знает, через что ей пришлось пройти; никто, кроме меня, не понимает ее потребности в определенной, особенной любви – любви, на которую способна только настоящая мать, как она сама однажды сказала.
Именно по этой причине Сесилия отказывается усыновлять ребенка, хотя ей все равно не разрешили бы это сделать. Несмотря на ее врожденное стремление к продолжению рода, она всегда считала себя бесплодной – даже до ее операции. Она говорит, что у нее слишком узкие бедра и никто не захочет расти внутри ее. Сесилия утверждает, что Бог создал ее бесплодной, как пустыня. И иногда я склонна с ней соглашаться.
Так или иначе, но я вбила себе в голову, что должна достать ей ребенка. Признаю, это желание созрело как попытка ублажить ее, сдержать поток ее взбудораженных мыслей и насытить ее буйные фантазии. Пока Сесилия верила в мое обещание в один прекрасный день подарить ей ребенка, она вела себя, работала и реагировала хотя бы наполовину нормально. Как я поняла, это объяснялось тем, что у нее была надежда.
Сесилия настаивала на том, чтобы мы обе считались родителями ребенка. Я много думала об этом. У меня были сомнения по поводу того, что любая из нас готова относиться к ребенку по-матерински. Но потому, что пыталась успокоить ее и не потерять свою требующую немалых усилий работу, помогавшую обеспечить потребности Сесилии, я позволила ей поверить в то, что так и будет.
