Я отчаянно тревожилась за Сесилию и все же чувствовала, что весь груз нашей беспокойной совместной жизни нестерпимо давит мне на плечи. Я совершенно не знала, что делать. Мы худо-бедно прожили почти весь остаток года, и ситуация, казалось бы, пошла на лад. Но пришел ноябрь, когда кружатся облетевшие листья и начинает гулять суровый ветер, и Сесилия снова принялась за свои выкрутасы. Неустанно работая над ювелирными изделиями для большой лондонской выставки, она взвинтила нервы до предела, доведя себя до особенно буйного, неудержимого маниакального состояния. Ее украшения хорошо продавались, и в то время она зарабатывала больше меня.
А потом она нашла очередного желающего нам помочь донора. Сесилия снова хотела попробовать обзавестись ребенком. В конце концов, именно это я всегда ей и обещала. На сей раз я все сделала должным образом, ради Сесилии – ради успокоения моей совести. Я думала, что теперь-то уж точно все получится, хотя и молилась, чтобы попытка провалилась. Но настроение Сесилии только ухудшилось. Все, возможно, и наладилось бы, но она упорно продолжала шипеть, фыркать и рычать на меня только за то, что я – жива, словно это я была причиной ее болезни. Мое существование становилось все тягостнее и печальнее, несколько раз меня даже вызывали к боссу из-за того, что я откровенно не справлялась.
Так что, узнав о работе у Клаудии и Джеймса, я решила, что это позволит нам с Сесилией начать все с нуля. И наконец-то ушла от нее. Если бы моя беременность подтвердилась, я поступила бы так, как нужно, и вернулась бы к Сесилии. В противном случае, поклялась я себе, на этом все будет кончено.
В глубине души, там, где болело больше всего, я знала: мое решение не окончательно, я никогда не смогла бы по-настоящему уйти от Сесилии. Но разве я сама не была такой же обидчивой и раздражительной, как она? Мне стыдно признавать это, но в тот день, когда я ушла из нашей квартиры, мою душу переполнила ненависть к Сесилии.
