– Боже мой… Неужели это правда? – только и произнес муж.
«Он устал и явно уже не волнуется, как выглядит в данную минуту», – с долей сочувствия подумала Лоррейн. Сейчас ей казалось, будто вся семья рушится вокруг нее.
– И она будет жить у родителей Мэтта, пока они с Мэттом не найдут работу и собственное жилье.
– Она нарочно тебя доводит. Это просто выдумка, чтобы тебя позлить.
– Думаю, она говорила об этом довольно серьезно. – Лоррейн знала, когда дочь прибегала к пустым угрозам. Сейчас все было иначе.
– Но почему?
– Потому что она явно нас ненавидит. Или, скорее, она ненавидит меня. И из сказанного ею я поняла, что она спит с Мэттом.
– Черт возьми, – яростно бросил Адам. – Ты пробовала хоть как-то вразумить ее?
Дверь кухни вдруг открылась, и на пороге возникла Грейс с подносом в руках. Она съела принесенный Лоррейн ужин.
– Спасибо, мама, – спокойно, будто ничего не случилось, поблагодарила Грейс и поставила тарелку в посудомоечную машину.
Адам уставился на нее, потеряв дар речи.
– Я знаю, о чем вы тут разговариваете, – сказала Грейс, распрямив плечи и вытянувшись.
По лицу дочери Лоррейн понимала, что она плакала, хотя и держалась теперь изо всех сил, чтобы не выдать этого.
– Милая… – начала было Лоррейн. И тут же осеклась. Милая – и что дальше? Милая, нам бы хотелось, чтобы ты была благоразумнее? Милая, нам бы хотелось, чтобы ты больше походила на свою сестру? Милая, нам бы хотелось, чтобы тебе снова было одиннадцать?
– Что, мама?
– Мы с папой только что обсуждали… говорили об этом, ну, ты понимаешь, о твоем решении выйти замуж. О том, что ты собираешься уйти из дома.
– Я на самом деле не шучу, – заявила Грейс. – На тот случай, если вы думаете, что эта блажь пройдет.
Она сверкнула подаренным по случаю помолвки кольцом, демонстрируя его отцу, и добавила:
– Этого не будет.
Адам и Лоррейн испытали момент ужаса, причем каждый – по-своему. Лоррейн – внутренне, ее сердце дрогнуло и сжалось в материнской груди. Адам же ссутулился, его кулаки теперь сосредоточенно сжимались и разжимались. Нет, не такую жизнь они планировали для своей дочери!
Наконец Адам хватил кулаком по столу, заставив стакан подпрыгнуть. Потом разъяренный отец поднялся, грозно возвышаясь над дочерью. Грейс сделала шаг назад.
– Черта с два! – взревел Адам.
Грейс вылетела из кухни.
Вздохнув и бросив возмущенный взгляд на Адама, только осложнившего ситуацию, Лоррейн поспешила за дочерью.
А потом, наверху, Лоррейн сидела рядом с Грейс, бросившейся на кровать прямо в одежде. Гладила дочь по спине, по волосам, по плечам, спрашивая себя, как же та могла даже помышлять о том, чтобы так легкомысленно выбросить свою жизнь на ветер. От Лоррейн требовалась колоссальная сила воли, чтобы шептать всякую чепуху о том, что все будет в порядке, что все как-нибудь наладится, что она совершенно не сердится. Так Лоррейн, должно быть, и заснула, потому что, проснувшись и продрав сначала один глаз, а потом и другой, обнаружила, что лежит, свернувшись калачиком, рядом с дочерью, а за окном уже светло.
Вот и настал тот день, когда я остаюсь без мужа.
Я ворочаюсь в надежде на то, что, если не стану открывать глаза и полностью просыпаться, это может на самом деле и не произойти. Я не хочу, чтобы он уезжал. Я люблю его. Мне хочется, чтобы мы были всей семьей, вместе. Скоро нас будет пятеро. Мне становится дурно от выброса адреналина, стоит только подумать о том, что это произойдет, когда муж будет далеко.
«Это – одни из самых важных военно-морских учений, дорогая… Но они проходят в Средиземном море…»
Ему даже запретили сообщать мне кодовое название операции. Только то, что это в Средиземноморье. Где-то там. На два месяца. Меня пронзил острый укол зависти. Средиземное море представляется мне местом солнца, бикини, романтических ужинов и полуночных танцев. Для Джеймса это означает долгие недели взаперти на борту атомной подлодки с сотней членов экипажа, шестичасовую вахту, койку по соседству с ракетами и затхлый, пахнущий машинным маслом воздух.
С трудом поднимаю себя в вертикальное положение. Мои ноги ощупью ищут тапочки. Наконец, завязывая халат вокруг своей раздавшейся фигуры, я захожу в нашу спальню и обнаруживаю опустевшую кровать. Джеймс уже встал, он должен уехать ровно в десять. Он не смог сказать мне, сколько точно пробудет в плавании, но это примерно шесть – восемь недель. Я поняла, что он видел боль в глубине моих глаз.
– Когда ты вернешься, она будет здесь. – Я показываюсь в проеме кухонной двери, поглаживая живот и пытаясь придать тону жизнерадостности.
Джеймс грызет тост, глядя в разложенную на столешнице «Таймс» и сжимая в руке чашку с кофе. Он поднимает взгляд.
– Я предупредила на работе, что задержусь. Я хочу проводить тебя.
– Дорогая, – говорит Джеймс и подходит, чтобы поприветствовать меня.
Его тело кажется теплым и сильным, словно оно как-то готовится к долгим дням и ночам в море. Он не сможет видеть солнце и луну. Он не узнает, когда я впервые возьму на руки нашу дочь, когда она засопит мне в шею, давая понять, что настало время кормления. Он не услышит ее первый крик.
