Я киваю. Если бы видела эту сцену в кино, обязательно закричала бы: «Уходи! Беги отсюда!» Я не могла бы представить хеппи-энд. «Почему, – спрашиваю я себя, когда мои пальцы переплетаются с ее пальцами, – я всегда позволяю ей делать это со мной?» Если честно, я знаю ответ, просто слишком глупа, чтобы смело принять его.
– На сей раз ничего не вышло, – говорю я ей так, словно готова попробовать еще раз, словно вся моя решимость улетучилась, как одуванчик на ветру. Вытираю рот салфеткой. – Я разрабатываю новый план.
Ее брови вскидываются двумя любопытными домиками. С моих губ срывается тяжкий вздох.
– И что же ты предлагаешь? Непорочное зачатие? – хихикает Сесилия и берет кекс с этажерки. Она кладет лакомство на свою фарфоровую тарелку и облизывает указательный и большой пальцы. Потом подливает чай, наблюдая за мной из-за завитков своих рыжих волос. Ее ярко-зеленые глаза вызывающе искрятся, как изумруды, позабытые в необычной обстановке квартиры, этом воплощенном ассортименте магазина подержанных вещей. Уверена, с тех пор как я съехала, Сесилия накопила всякой дряни тонну, не меньше.
– Не могу точно сказать, – отвечаю я, тут же осознавая, что подливаю масла в огонь. – Ты просто должна доверять мне.
– Ты прекрасно знаешь, что я не доверяю, – чеканит она, откусывая кусок кекса и буравя меня тяжелым взглядом.
– Все слишком сложно. Но ребенок будет.
Если я тщательно обдумываю, что говорю, если я что-то основательно планирую снова, да еще и так быстро после очередной неудачной попытки, сейчас мне стоит держать язык за зубами. «И о чем это я думаю?» – ужасаюсь себе. Но потом смотрю на Сесилию, вспоминаю, как счастливы мы были когда-то, и понимаю: если есть хоть самый незначительный шанс вернуть это, я пойду на риск, независимо от того, чем все может закончиться. Только так и будет правильно.
– Как твоя работа? – спрашивает Сесилия.
Я чувствую горечь, с которой она буквально выплевывает последнее слово.
– Ну, я…
– Ах да! Какая же я глупая! Я и забыла, что ты не любишь это обсуждать.
Я бессильно роняю голову. Нет смысла рассказывать Сесилии о Клаудии и Джеймсе, вовлекать ее в жизнь близнецов… она этого не поняла бы. Не смогла бы понять. Все началось бы с умеренного любопытства, постепенно пробуждающегося интереса, а в итоге Сесилия закипела бы от неистовой зависти и гнева. Нет, пока мой план не претворился в жизнь, просто необходимо, чтобы Сесилия ничего не знала. Это было бы слишком жестоко по отношению к ней. Я уже наловчилась вовремя прикусывать язык.
– Ты ведь знаешь, я не хочу говорить об этом, – в который раз повторяю я. Чувствую, как в горле встает комок, и ничего не остается, кроме как впихнуть в себя бутерброд и подавить то, что я хочу сказать на самом деле.
– О, ну да, твои драгоценные работы, тра-ля-ля, – грубо поет Сесилия. – А правда заключается в том, что ты не можешь удержаться хотя бы на одной работе достаточно долго, чтобы рассказать мне хоть что-нибудь интересное. Сколько у тебя было этих работ только за прошлый год? Пять, шесть? Мне кажется, еще больше!
Сесилия не ошибается. У меня было много работ. Права она и в том, что везде у меня не заладилось, ни одна толком не сложилась.
Сесилия встает и хватает со стола свою пустую тарелку, принимаясь нервно вертеть ее в руках.
– Думаю, у тебя было множество дурацких работ, и тебя выгнали отовсюду!
Сесилия вскидывает тарелку над головой, продолжая бушевать.
– Скажи, ну что мне с тобой делать, Хэзер? Ты не дашь мне ребенка, с карьерой у тебя ничего не выходит…
Медленно прокружившись по комнате, тарелка разбивается о стену над рабочим столом Сесилии. Ливень осколков засыпает ее последнее произведение искусства.
Я пытаюсь проглотить бутерброд, но он никак не желает проталкиваться вниз, так что просто вываливается из моего рта на стол. Я поднимаюсь. Ноги трясутся.
– Ты ведь знаешь, я хочу, чтобы ты была счастлива, Сесилия, – шепчу я, и крошки падают с моих губ. Я сжимаю ее узкие плечи, и она вздрагивает. – Просто дело в том, что…
Осекаюсь, увидев выражение ее лица, – выражение доверия, потребности, надежды.
«Не подведи меня», – буквально заклинает это лицо.
– У тебя будет ребенок, – обещаю я и ухожу, чувствуя, как мне становится дурно при мысли о том, что я должна сделать.
