По мнению Кевина, преступников следовало высылать в исправительную колонию. Изолированное сообщество, где бы все прилежно трудились. Такая реформа не пошла бы на пользу самим заключенным, скорее, облегчила бы жизнь тюремщикам, ну а на перенаселенных Британских островах осталось бы больше места для домов и садов приличных граждан. Так как труд преступники ненавидят больше всего на свете, то это послужило бы для них лучшим наказанием, нежели современные тюрьмы, которые, по словам Кевина, устрашают не больше третьесортной частной школы.
Глядя на дам на скамье подсудимых, Роберт подумал, что в стародавние времена к позорному столбу ставили только виновных. Сейчас же осуждать начинали еще до суда, а истинные виновные тут же исчезали из общественной памяти, оказываясь в безопасности. В какой-то момент что-то пошло не так.
Старая миссис Шарп надела плоскую бархатную черную шляпку, в которой посетила контору Роберта в то утро, когда в их дела вмешалась «Эк-Эмма»; выглядела она достойно, но странновато. Марион тоже была в головном уборе, хотя, как показалось Роберту, не столько из уважения к суду, сколько для того, чтобы хоть немного защититься от чужих взглядов. Простая фетровая шляпа с узкими полями покрывала черные волосы Марион, затеняла ее блестящие глаза, и она выглядела не более смуглой, чем любая женщина, много времени проводившая на воздухе. Простота шляпы несколько смягчала ее обычно суровый вид. Роберту не хватало ее черных волос и блеска глаз, однако он одобрил ее стремление выглядеть как можно более обыденно. Возможно, у враждебно настроенной аудитории слегка уменьшится желание заклевать Марион до смерти.
А потом он увидел Бетти Кейн.
О ее появлении он узнал по оживлению среди представителей прессы. Обычно специальную журналистскую скамью занимали два скучающих стажера: один из «Милфорд Адвертайзер» (пятничный еженедельник), другой – представитель двух газет: «Нортон Курьер» (два раза в неделю, по вторникам и пятницам) и «Ларборо таймс». Но сегодня эту скамью заполнили люди немолодые и отнюдь не скучающие. Выглядели они так, будто их пригласили на банкет, и они были к нему готовы.
И пришли они, несомненно, ради Бетти Кейн.
Роберт не встречал ее с того дня, когда она стояла в гостиной «Франчайза» в своей темно-синей школьной куртке, и его вновь поразили ее юность и искренняя невинность. За прошедшие с тех пор недели она превратилась в его глазах в чудовище; он думал о ней лишь как об извращенном создании, чья ложь привела к суду над двумя честными женщинами. Теперь же, снова увидев живую Бетти Кейн, Роберт растерялся. Он знал, что эта девочка и чудовище – одно и то же лицо, но ему трудно было в это поверить. Если даже на него, человека, который полагал, что довольно близко узнал Бетти Кейн, ее присутствие производило такое впечатление, как же подействует ее юное очарование на посторонних?
Она была не в школьной форме, а в выходном костюме, небесно-голубой оттенок которого напоминал о незабудках, о дыме костра, о колокольчиках и летнем небе. Расчет состоял в том, чтобы еще сильнее запутать трезвомыслящих людей. Простенькая, опрятная шляпка не прикрывала чистый лоб, лишь подчеркивая очаровательные брови и широко расставленные глаза. Роберт никак не мог заподозрить миссис Уинн в том, что она сознательно одела Бетти в этот костюм, но с горечью подумал: если бы миссис Уинн не спала ночами, обдумывая туалет Бетти для появления в суде, то ничего лучшего подобрать бы не смогла.
Когда ее вызвали и она заняла место свидетеля, Роберт окинул взглядом лица тех, кому было хорошо ее видно. Все они излучали сочувствие и заботу, за исключением Бена Карли – тот смотрел на нее с интересом, какой обычно вызывает музейный экспонат. Женщин, заметил Роберт, очаровать было не так легко. Матроны явно завидовали ее юности и беззащитности, а те, что помоложе, испытывали лишь жадное любопытство.
– С ума сойти! – прошептал Бен, пока Бетти давала присягу. – Вот это дитя целый месяц пропадало неизвестно где? Поверить не могу, что она когда-либо целовала что-то, кроме книги!
– Я найду свидетеля, который это докажет, – пробормотал Роберт, которого рассердило, что даже такой опытный циник, как Карли, готов был поддаться на ее ухищрения.
– Приведи хоть десять безупречных свидетелей, а присяжных тебе все равно не убедить. А важно именно их мнение, дружище.
Да уж, какие присяжные поверят чему-либо дурному о ней!
Наблюдая за тем, как она говорит, Роберт вспомнил слова Альберта: «приличная девочка», которую никто бы не принял за взрослую женщину, но которая ловко подцепила выбранного ею мужчину.
У нее был очень приятный голос: молодой, чистый, звонкий, без тени манерности. Она рассказывала свою историю как образцовый свидетель: говорила четко и только по делу. Журналисты, стенографируя, с трудом могли оторвать от нее взгляд. На лицах присяжных было написано горячее сочувствие. (Господи, только бы на выездной сессии собрали людей потверже!) Полицейские таяли от сострадания. Члены суда замерли, затаив дыхание.
Ни одна актриса не встретила бы лучшего приема.
