– Дело сделано! – Люси пожала Анне руку, широко улыбаясь. – Я все не верила, но англичане и американцы действительно получают наши послания.
– Попомните мои слова, – Рене поднялся из-за стола, и глаза его сияли от гордости, – это только начало.
Это только начало. Так считает Салаи, и я боюсь, что он может оказаться прав.
На Пьяцца-делла-Синьория нечем дышать. Капли пота, скатываясь по спине, щекочут мне поясницу, пока я стою у крыльца лавки какого-то торговца фруктами. В оглушительный рокот барабанов вплетаются смех и песни толпы.
Четыре дня ушло на то, чтобы дотащить окаянного колосса до Палаццо-Веккьо. Три дюжины крепких парней, двигаясь по часовой стрелке, поднимали бревна, по которым проехала деревянная конструкция, смазывали их жиром, тащили вперед и снова укладывали под статую – так она медленно продвигалась к площади. Ополченцы Содерини тем временем отгоняли толпу от катящихся бревен, расчищая «Давиду» путь.
Такого столпотворения на улицах Флоренции я еще не видел. У меня над головой взрослые и дети высовываются из окон – всем охота поглазеть, как мраморный гигант медленно ползет к главной площади. Они смеются, хлопают в ладоши, самозабвенно свистят ему вслед. Владельцы домов берут плату с зевак за то, чтобы впустить их на верхние этажи и на крыши, откуда открывается лучший вид на процессию. Хозяева закусочных выставляют у дверей своих заведений жаровни и готовят перепелок на вертелах, соблазняя прохожих ароматами. Лихорадочный гомон поднимается в толпе всякий раз, когда «Давид» раскачивается на лебедках, отчего веревки и блоки громко скрипят и стонут. Толпа такая плотная, что мне не разглядеть саму статую – я вижу лишь причудливый скрипучий деревянный ящик-клетку, в котором она подвешена. И ящик наконец вкатывается на площадь.
Теперь я замечаю, что Содерини нагнал сюда множество своих свеженьких ополченцев под десятками качающихся флагштоков. Его бойцы разодеты в сверкающие доспехи – этакий театральный парад воинской силы и гордости республики.
Все эти дни я ломал голову, пытаясь определить для себя, что происходит, пока смотрел на горожан, толпившихся вокруг этой статуи в любой час дня и ночи с песнями и плясками. Пока «Давид» медленно приближался к пьедесталу у дворца правительства, мне становилось все яснее, что люди видят в этом гиганте нового героя эпохи. Некоторые даже утверждали, что Микеланджело превзошел Господа Бога, создав совершенного человека. Какая чушь…
Так или иначе, все четыре дня я почти не ел и плохо спал. За плотно закрытыми ставнями моих комнат в Санта-Мария-Новелла не смолкали смех, гомон толпы, дружные выкрики. Самодельные фейерверки то и дело вспыхивали в ночном небе. Даже на уединенной половине обители, отведенной монахам, невозможно было отрешиться от этого шума. И меня влекла на улицу некая необоримая сила, будто мраморное изваяние само призывало меня к себе нескончаемым скрипом веревок, стонавших под его грузом.
Вдруг барабаны смолкают. В неподвижном воздухе разливается металлический перезвон – колокола возвещают полдень.
Я вижу, что рабочие убрали бронзовую статую Юдифи, обезглавившей Олоферна, которая стояла перед входом в Палаццо-Веккьо сколько я себя помню. И для гиганта уже соорудили новый пьедестал. Когда с помощью сложной подъемной конструкции из дерева «Давид» занимает наконец свое место на пьедестале, полуденное солнце заливает площадь и заставляет белоснежный мрамор воссиять на фоне грубой каменной стены дворца с его высокой узкой сторожевой башней.
Давид стоит спокойно, но не праздно. Обнаженное тело юного царя явлено во всем его великолепии. Я смотрю на него ошеломленно и завороженно – никогда в жизни мне еще не доводилось видеть подобных исполинских изваяний, возводящих наготу в нечто большее. Мраморный молодой человек перенес вес тела на правую ногу в расслабленной на первый взгляд позе, но чудится мне, что под его кожей бурлит, бушует огнем квинтэссенция юности, все мускулы напружинены. В сиянии рассвета статуя кажется живой, будто по мраморным венам, проступающим под полупрозрачной кожей, бежит кровь. Я стою, оцепенев, посреди улицы.
Мне страшно это признавать, но… Я знаю, какой момент выбрал Микеланджело: несравненный герой Ветхого Завета готовится нанести фатальный удар великану Голиафу – пустить в него камень из пращи. Камень Давид держит в правой руке; левой он сжимает ремень пращи, перекинутой через его плечо и свисающей вдоль мускулистой спины. Это самый напряженный момент битвы, в точности перед тем как юноша вложит камень в пращу. Голиафа нет рядом с мраморным Давидом, но его присутствие ощутимо, почти осязаемо. Микеланджело рассказал о могучем противнике героя через гневный взор юноши, через его сведенные на переносице брови. Ваятель сумел передать в мраморе, как Давид собирается с силами перед лицом грозного врага. Мастер воплотил противоречивую идею о «человеческом» и «божественном» в одной статуе.
