Беллина чуть не ахнула, но на сей раз удержала язык за зубами. Мастер Леонардо собирается покинуть Флоренцию? Ее охватила паника. Художник ведь уверен, что портрет сейчас стоит на мольберте в этом доме, к удовлетворению Франческо, который уже оценил его незавершенный труд. При этом сам Франческо и все его родственники убеждены, что Леонардо забрал портрет к себе в мастерскую. А на самом деле прекрасный портрет, завернутый в бархат, лежит, спрятанный ото всех, у Беллины в каморке для прислуги. Надо унести его оттуда как можно скорее. Но куда? И что, если мастер Леонардо уедет из Флоренции надолго? Что тогда? Рано или поздно в доме кто-нибудь наткнется на этот портрет, и тогда ее обвинят в воровстве. Все слуги воруют у хозяев разные безделушки… но портрет! Что с ней будет? Конечно же, она неминуемо окажется на улице, если не в тюрьме.
– Он покидает Флоренцию? – спросила Якопа.
– Возвращается в Милан, насколько я слышал, – ответил Франческо. – Получил там новый заказ.
– Он не может так поступить с нами! – воскликнула свекровь.
– Еще как может, – пожал плечами Франческо. – Вот видите, матушка? Я же говорил – нельзя ему доверять, несмотря на весь его непомерный талант. – Он помахал рукой в воздухе: – Мастер Леонардо порхает как бабочка с одного яркого цветка на другой. Настоятель Сантиссима-Аннунциата предупреждал меня об этом еще до того, как художник явился к нам в дом.
Беллина забеспокоилась, что сейчас между родственниками вспыхнет очередная ссора, и невольно сделала шаг к двери. Она не понимала, почему Франческо позволяет матери жить в этом доме, если они все время скандалят.
– Можно мне сказать? – внезапно подала голос Лиза. Все посмотрели на нее. В голосе хозяйки дома не было ни гнева, ни злости, глаза смотрели примирительно. – Если мое мнение здесь что-то значит… Мне не важно, будет портрет закончен или нет.
Несколько мгновений все молча взирали на Лизу, неподвижно и печально сидевшую перед нетронутыми яствами на тарелке.
– Но, дорогая… – ласково начал Франческо, – ты же говорила, что одобряешь мою идею…
– Пожалуйста, Франческо, не пойми меня неправильно, – коснулась она его руки. – Я знаю, что ты заказал мастеру Леонардо мой портрет как дань уважения мне, и я за это тебе благодарна. Но портрет – это греховное излишество, предмет роскоши, который богатые выставляют на зависть бедным, чтобы потешить гордыню…
– Что за глупости ты говоришь?! – выпалила свекровь.
А Франческо рассмеялся:
– Но ты ведь принадлежишь к богатым, carissima[68], нравится тебе это или нет. Ты говоришь так, будто твой разум помрачился. Что происхо…
– Посмотри вокруг! – перебила его Лиза. – Посмотри на эту бессмысленную роскошь. Всё… суета. – И сама обвела взором инкрустированные деревянные панели и росписи на стенах, лепнину на потолке, серебряные подсвечники на столе. – Не думаешь ли ты, что мы несем наказание за нашу алчность?
Беллина вжалась спиной в стену, чувствуя, как в груди нарастает волна старого, знакомого ужаса. Мысли ее лихорадочно метались по кругу, но ответа на вопрос, что делать с портретом, не было. К тому же… что, если ее госпожа права? Что, если их и правда постигла кара? И если она, Беллина, одна виновата в том, что Лиза и ее дети подвергаются смертельной опасности, ей никогда себе этого не простить.
Инспекция… При мысли об этом меня охватывает дрожь.
Вот уж чего мне не хватало, так это мнения обремененных властью господ о моей незаконченной фреске на стене большого зала в Палаццо-Веккьо. Откуда этим торговцам шерстью знать, как трудно подготовить штукатурку для краски или воспроизвести анатомию боевого коня, бросающегося в схватку. Они лишь отвлекают мое внимание от того, что действительно важно: осторожно наносить краску мазок за мазком, пока не высох предыдущий, иначе потом невозможно будет ничего исправить. Я смотрю в окно – жду появления господ в длинных алых мантиях, но там только зловещая черная туча набухает в небе и медленно сползает вниз, будто норовя раздавить нас всей своей массой.
– Лазурь течет, маэстро! – Новый подмастерье, которого я окрестил Фанфойя, зовет меня со складных лесов. – Мы ничего не можем с этим сделать!
– Добавьте воска! – отзываюсь я, но меня отвлекает от фрески появившийся за окном человек в доспехах.
Они молодцы, мои юные подмастерья. Лучше, чем сами о себе думают. У меня не возникает необходимости нянчиться с ними, смотреть поверх плеча за каждым их мазком. Дни идут, и композиция на стене потихоньку обретает цвет. До сих пор наши новые краски из пигментов, смешанных с пчелиным воском, показывали себя довольно стойкими на штукатурке, хотя это чистый эксперимент. Богатые, насыщенные, животрепещущие цвета взволновали меня и обрадовали, как ничто давно не радовало. Древнеримский историк Плиний описал эту технику живописи, добавив, что краски фиксируются на поверхности путем нагревания. Я велел принести жаровни и высушиваю каждый законченный фрагмент фрески, прежде чем приступить к другому.
