Когда композиция будет завершена, она займет всю стену в Зале совета по длине и по ширине. Согласно моему замыслу это три отдельные, однако взаимосвязанные сцены одного из самых знаменитых сражений. Я создал картины, на которых в ожесточенном бою сходятся люди и кони, переплетаются в отчаянной, глубоко личной схватке не на жизнь, а на смерть, воплощенной в гигантском масштабе. На фреске изображены четыре всадника на закаленных в боях жеребцах в тот момент, когда они борются за знамя посреди бушующей битвы при Ангиари. Центральная фигура – флорентийский военачальник; он вырывает штандарт из рук миланского полководца. Это совокупный образ мощи и ярости, исступления и жестокости войны.
Вдруг за открытыми окнами раздается раскат грома, в небе фейерверком расцветает ветвистая молния. Люди в доспехах кидаются врассыпную, ищут укрытие под аркадой или ныряют в дверные проемы и захлопывают за собой створки. Моросящий дождь внезапно превращается в ливень.
– Маэстро Леонардо! Взгляните на это! – Фанфойя отчаянно жестикулирует мне, сидя на лесах.
Я берусь за деревянные перила и поднимаюсь к нему по перекладинам. Я еще не встал на настил, но уже вижу то, что юнец хочет мне показать. Краски подтекают и смешиваются на стене, вопреки добавленному нами воску. Я думал, воск придаст пигментам нужную вязкость и устойчивость, но ошибся, и небеса оглушительно хохочут надо мной раскатами грома – стихии являют свое извечное превосходство над человеком. Юные подмастерья подступают ближе, все мы стоим и смотрим на фреску, и прямо у нас на глазах краски оползают, плывут, растекаются. За окнами снова оглушительно грохочет. Ливень колышется сплошной пеленой, шелестит, как волны прилива на песке.
Я ничего не могу изменить. Никакие дорисовки, хитрости, придумки, озарения и сны не помогут исправить мою ошибку. Фанфойя бросается ко мне, смотрит на бумажный набросок, на меня, на фреску, на своих товарищей в лихорадочном волнении.
– Маэстро, – тихо говорит он наконец, и по тону я слышу, что мальчишка уже смирился с поражением, – что же нам теперь делать?
Но у меня нет хорошего ответа. Я могу лишь молча оценивать ущерб.
– Маэстро…
Приходится все-таки искать слова, чтобы облечь в них то, что, невысказанное, еще можно скрасить пустой надеждой. И я произношу эти слова. Качая головой под все нарастающим шумом ливня, подвожу черту:
– Ничего уже не сделаешь, Фанфойя. Что сделано… то сделано.
А дальше я могу лишь смиренно принять тот факт, что фреска загублена, недели работы пошли прахом. Теперь ее можно лишь воссоздать с нуля. Зачистить и загрунтовать стену, нанести разметку – и начать все заново.
Фреска уничтожена. А вместе с ней уничтожен я.
Вдруг зал начинает заполняться людьми в доспехах. И я поворачиваюсь к ним лицом.
– Вы ведь уже умеете быстро грузить картины. – Этьен указал на карту, разложенную между ним и Анной. – Как только ящики окажутся в кузовах, мы отправимся в леса Центрального массива.
Анна, Этьен и несколько макизаров сидели в тесной палатке, хлопавшей на ветру промокшим пологом. Здесь было несколько керосиновых ламп, стопка листовок и низкий столик. У брезентовой стенки лежала скатка из шерстяных армейских одеял; постель в разложенном виде получилась бы достаточно широкая – для двоих. У Анны мелькнула мысль, что Этьен и Амели, возможно, любовники.
– Пока вы, музейные работники, будете помогать нам разгружать вещи и переносить их в убежища – бункеры, старые каменные зернохранилища, деревенские дома, – мы вас прикроем.
Когда Анна скептически взглянула на Этьена, он пояснил:
– Возможно, тебе кажется, что нас тут в лагере совсем мало, но сеть отрядов маки обширна. Вот тут, тут и тут, – он постучал пальцем по красным крестикам на карте, – есть надежные места, где можно спрятать произведения искусства. Если фрицы начнут отступать из Монталя, отряды маки объединятся здесь, чтобы не дать им отойти туда, где мы спрячем музейную коллекцию.
Анна кивнула и помассировала виски.
– Хорошо. Но даже если немцы не найдут произведения искусства здесь, на плоскогорьях, наши экспонаты могут пострадать, потому что в ваших тайниках нет необходимых условий хранения.
Этьен устремил на нее взгляд янтарных глаз:
– Это наш лучший план. Хочешь еще раз его обсудить?
– Нет. Я достаточно хорошо его изучила, чтобы изложить Рене Юигу всё по пунктам, – сказала Анна, вставая. – Страшно подумать, что придется сражаться за наши сокровища, если их все-таки похитят, но такую возможность нельзя исключать. – Она подышала на окоченевшие пальцы. – Мне пора. Нужно вернуться в замок до темноты.
– Ты могла бы с нами поужинать…
Анна снова почувствовала на себе обжигающий взгляд Этьена и отвернулась.
