Наконец, запасшись головкой сыра пекорино, несколькими караваями, сушеной олениной и маринованным инжиром, мы продолжаем путь в Рим. Останавливаемся порой понаблюдать за животными, наполнить фляги водой из ручья, устроить привал под сенью деревьев. С каждым путешествием мой караван делается все длиннее и продвигается все неспешнее. Борода моя теперь снежно-бела, кости сделались хрупкими. Нам еще несколько дней пути до врат святого града.
По дороге в Рим я подробно записываю свои наблюдения за световыми эффектами на дальнем расстоянии. Встаю до зари, чтобы посмотреть на тени и на тьму, изучить их бесконечные вариации над холмами и долинами. Смотрю, как дымка на горизонте исчезает в сумерках. Рождение и смерть теней могут быть скоротечными или бесконечно долгими.
Когда мы доберемся до отведенных нам папой покоев, я аккуратно распакую свои испачканные красками мольберты и связки кистей. Открою баночки с пигментами и каждую понюхаю – не прогоркло ли содержимое. Развяжу веревки на обернутых в бархат картинах, разверну ткань. И наконец получу возможность воплотить результаты своих новообретенных наблюдений на практике. Портрет Лизы превратился у меня в игровое поле, в площадку для экспериментов со светом и тьмой. На дальнем плане там теперь высятся скалистые горы, созданные моим воображением, и в самом далеке бежит по долине река.
Теперь письма от нотариусов Франческо дель Джокондо с требованием вернуть портрет заказчику лишь раззадоривают меня. Вот уж нет, при всем его нынешнем могуществе Франческо не получит свою Лизу назад. Только не сейчас.
БЕЛЛИНА
Франческо возвратился домой, проведя в заключении всего несколько дней. И столь же быстро, казалось, Медичи вновь утвердили свое господство над Флоренцией. Беллине в это даже не верилось.
При Медичи, вновь занявших свои покои вокруг Пьяцца-делла-Синьория, ткацкое дело Франческо внезапно расцвело буйным цветом, да так, что Беллина раньше подобных успехов и не видела. В городе и окрестностях в мастерские набрали десятки работников. Скамьи и станки в зале, где трудилась Беллина, переставили, уплотнили; теперь среди знакомых лиц ей все время попадались новые. Она по-прежнему прохаживалась между рядами, помогая советом, исправляя огрехи, решая вопросы, налаживая, улаживая, согласовывая. Поскольку Франческо проявил себя верным сторонником Медичи, представители этого рода и их состоятельные друзья начали заказывать у него продукцию мастерских. Беллина уже потеряла счет количеству рабочих рук и отрезов шелка, которые складывали в хранилища под помещением для ткачей.
Инноченца, сидевшая на своем прежнем месте у окна, выходящего на юг, подняла глаза от вышивки и улыбнулась Беллине.
– Справляешься? – поинтересовалась та.
Инноченца кивнула:
– Многие из нашей гильдии жалуются, что работы прибавилось, но по мне, так чем меньше времени проводишь дома с мужем, тем лучше. Надеюсь, синьор Франческо увеличил твое жалованье из-за дополнительной нагрузки – тебе же теперь за такой толпой работников присматривать приходится.
– О, да я и не просила прибавки. – Беллина покраснела, а потом вдруг подумала, почему это она, собственно, не просила.
Инноченца вскинула бровь:
– Вот и напрасно. От тебя ждут, что ты будешь больше работать, а я слыхала, твой хозяин деньгами сорит направо и налево.
– О чем это ты?
– Не секрет, что он пожертвовал Медичи на государственные дела пять сотен золотых флоринов, – сказала Инноченца. – Ему, похоже, деньги девать некуда.
Беллина нахмурилась. Пятьсот золотых флоринов… Такую сумму ей и за всю жизнь не заработать.
Она взяла ткань из рук сидевшей рядом с И нноченцей девушки-золотошвейки, которая выкладывала узор золотыми нитями, и принялась аккуратно распускать стежки, поддевая их иглой.
– Этот участок надо переделать, на сей раз поровнее, – сказала она девушке.
– Уж ты-то в золотом шитье знаешь толк, – вздохнула Инноченца. – Хотелось бы мне вышивать так же ровно, как ты.
– Это всего лишь вопрос навыка, – пожала плечами Беллина. – Я золотым шитьем занимаюсь с тех пор, как научилась сидеть прямо.
– Навык тут не главное, – возразила Инноченца. – Я за эту работу тысячи раз бралась. Но Бардо всегда отбирал у меня начатое и отдавал заканчивать кому-нибудь другому.
Беллина ответила ей печальной улыбкой и невольно устремила взгляд к опустевшему кабинету старшего мастера. Обе женщины замолчали. Беллина обратилась мыслями к тем временам, когда она проводила время в мастерской за беседами с Бардо.
– Куда он все-таки подался, не знаешь? – нарушила молчание Инноченца.
– Работает в собственной мастерской, – сказала Беллина. Она не стала объяснять, что Бардо был так удручен возвращением Медичи во Флоренцию, что потребовал у Франческо расчет и занялся семейным делом – ремеслом обойщика в мастерской на первом этаже своего дома, где раньше всем заправляла его жена.
– А вы с Бардо… это… – Инноченца смутилась, не зная, как спросить. – Между вами что-то было?
