Я слегка преувеличиваю. Слегка. Не могу же я ей сказать, что Джованни де Медичи, ныне папа Лев X, хоть и предоставил мне с подмастерьями ряд роскошных помещений в своем дворце, почти не удостаивает нас вниманием. Более того, он позвал Микеланджело Буонарроти – никуда мне не деться от этого докучливого коротышки, даже в Риме, – расписать потолок старой капеллы папы Сикста. Раффаэлло Санцио[73], еще один юнец, хоть и менее дерзкий, надо сказать, последовал за нами в Рим и тоже ухитрился заполучить крупные заказы. А от меня его святейшество, будто бы спохватившись, попросил в конце концов сущую малость – инженерный прожект осушения болот за пределами города да разработку астрономического телескопа, и все это время я переписывался с немецким изготовителем зеркал, который всячески манкировал выполнением моих запросов. Знал бы я заранее…
– Дел у нас было… невпроворот, – заявляю я вслух.
Лиза кивает:
– Могу себе представить, как вы заняты, маэстро. Но я не отниму у вас много времени. Всего лишь хочу спросить вас о моем портрете, который вы писали много лет назад. Помните? – Она смотрит на меня темными глазами, нет, угольно-черными – такими невинными и доверчивыми. Служанка, примостившаяся подле нее, опустила глаза и вертит в пальцах кончик шелкового шнура на платье.
Портрет… У меня екает сердце, и я мысленно запрещаю себе оборачиваться на дверь моей спальни, где этот самый портрет, о котором она спрашивает, стоит на мольберте. Этот самый портрет. Он стал моей манией. Я одержим.
Смогу ли описать, как измучил меня ее образ, как он владел моими мыслями неотступно в Риме? Как, праздно разгуливая по Бельведерскому крылу папского дворца, я возвращался к ней каждый день… Как я разбрасывал стопки альбомов и записных книжек, научные инструменты, книги и одежду, чтобы расчистить место для портрета в своей спальне там, где изменчивый дневной свет Рима казался мне более подходящим… Как усердно я корпел над ее руками, волосами, улыбкой… Как экспериментировал с кистями разного размера и собственными пальцами… И как признаться ей, что в числе скромного на сей раз количества вещей я привез этот портрет с собой во Флоренцию?
– Конечно же я помню о вашем портрете, синьора.
Она опять кивает:
– Мне бы хотелось увидеть законченную работу и преподнести ее мужу. Это будет для него приятный сюрприз. Видите ли… – продолжает она, – после долгих… смутных времен Франческо избран в коллегию Синьории. Я бы хотела порадовать его своим портретом.
Что ж, это вполне естественно. Роскошь на моей родине опять в чести, даже больше, чем до изгнания Медичи из города десятки лет назад. Даже служанки, такие, как женщина, которая пришла с Лизой, разодеты не хуже купеческих жен.
– Вы, должно быть, очень гордитесь супругом, синьора. Но портрет… – Меня вдруг одолевает приступ кашля, и я заставляю себя говорить без запинки. – Я его так и не закончил, знаете ли.
– Да-да, – говорит она. – Я подумала, мы можем провести несколько сеансов, чтобы вы его закончили и я вручила бы готовую картину Франческо в день его официального вступления в должность приора.
– О, как мило. – Я барабаню пальцами по коленке. – Прекрасная идея. Да…
Я изо всех сил стараюсь не смотреть на дверь своей спальни. Если бы синьора туда заглянула, она увидела бы искомый портрет прямо напротив входа. Как только она уйдет, я побегу туда, чтобы внести в ее облик десяток изменений – теперь, когда я увидел ее вновь во плоти, я знаю, что нужно исправить.
– Прошу меня простить, синьора, но портрета здесь нет, – говорю я. Надеюсь, по моему лицу она не догадается, что это откровенная ложь. – Видите ли, я оставил его в своей мастерской в Риме.
Анна осторожно развернула бархатную ткань и поднесла панель из тополя к окну кабинета Рене. Возраст панели насчитывал почти четыре с половиной века. Марсель вздохнул восхищенно. На этот раз Анна не смотрела на синьору с загадочной улыбкой – ее взгляд был обращен к брату, она наблюдала за гаммой эмоций на его лице: удивление, зачарованность, непередаваемый благоговейный трепет. Она уже видела это на лицах многих людей, приходивших в Лувр. Этот самый портрет обладал сильной и необъяснимой властью что-то менять в душе тех, кто его видел. Каждый становился немного другим под впечатлением от него.
– Боже… – выдохнул Марсель. – Значит, вот что ты спасала, колеся по стране, с того самого дня, как покинула Париж?
Анна кивнула:
– Да, и множество других сокровищ.
– Знаешь, когда мы с товарищами впервые услышали об эвакуации художественных ценностей из Лувра, нам это показалось… В общем, несмотря на то что я и сам успел немного поработать в музее, никак не мог уяснить, зачем тратить столько сил на какие-то там экспонаты, когда идет война и повсюду столько страданий и смертей. Но сейчас…
– Я тебя понимаю.
