Пьер подошел к камину и подбросил в огонь поленья, а Анна и Марсель все смотрели в лицо Моне Лизе. За окном пошел снег, завертели сальто акробаты-снежинки. Возле камина стопкой лежали старые газеты, в которых слухов и домыслов было не меньше, чем фактов. Анна надеялась, что статьи в самых свежих выпусках не врут, а значит, союзники действительно отбросили фашистов на север и на восток, Париж снова принадлежит французам, и теперь уже свободна вся Франция, оккупанты изгнаны из Люксембурга и Бельгии, немецкий город Ахен взят союзными войсками, а Италия вот-вот капитулирует. Можно ли уже позволить себе поверить в то, что война не сегодня завтра закончится? Анна покосилась на Пьера – пожилой охранник, неуклюже наклонившись, комкал пожелтевшие газетные полосы и кидал их в огонь.
Сейчас главным для Анны было, что Марсель жив, здоров и стоит рядом с ней.
– Она бесподобна, – сказал брат, все еще глядя на «Мону Лизу». – Но есть в ней какая-то печаль, мне кажется. Да?
– Да, я тоже всегда так думала.
– Когда вы повезете ее в Париж?
– Рене говорит, нам нужно собраться за несколько дней. Мы уже поднаторели в быстрых сборах и спешных отъездах, – улыбнулась Анна. – Надеюсь, на этот раз у нас будет достаточно грузовиков и в кузовах хватит места. – Она взяла Марселя за руку. – Едем с нами.
Он помедлил с ответом.
– Сначала мне надо вернуться в лес.
– Конечно, как я не подумала, – покачала головой Анна. – Ты должен взять с собой Шопен.
Марсель кивнул:
– Ее зовут Сара.
– Сара, – повторила Анна. – И ты ее любишь.
Брат заулыбался:
– Лучше расскажи о себе. Столько времени прошло. Ты встретила свою любовь на войне? Насколько я заметил, как минимум один макизар от тебя без ума. – Его улыбка стала еще шире.
– Если ты про Этьена… – Анна покраснела и почувствовала знакомую смесь влечения и нерешительности, которую всегда испытывала в присутствии Этьена. – У него есть Амели. Я не разлучница.
Вдруг она воспряла духом – легко вспомнилась та ночь в Лок-Дьё, и лихорадочная надежда в темных глазах итальянского шофера, и тепло его губ на ее губах. Анне отчаянно захотелось вернуться в Париж.
– Встретила ли я свою любовь? Наверное, да, пусть и ненадолго. По крайней мере, когда-то я так думала. Но возможно, мне это приснилось.
– Тогда, может быть, ты останешься с нами? – спросил Марсель. – Даст бог, скоро мы тоже будем в Париже.
Анна покачала головой:
– Нет. Мой долг – проследить, чтобы экспонаты благополучно добрались до Лувра.
Я кутаюсь в шерстяной плащ, получше прикрываю шею. Наш караван преодолевает очередной горный перевал. Светло как днем – холодное лунное сияние заливает снежный ландшафт, превращая ночной мир в рисунок с градациями серого. Вся красота, основательность и краски альпийских пейзажей обращаются в игру теней.
Порыв холодного ветра толкает меня в грудь, я невольно втягиваю в себя студеный воздух – тяжко, с присвистом. Знакомые городские запахи остались далеко позади вместе с их источниками – гниющим на площадях лошадиным дерьмом, прогорклой водой из лоханей для стирки, батальоном зловонных красильных чанов, что выстроились на берегах реки. Знаю, у таких, как я, судьба тесно связана с суетливыми городскими улицами-закоулками, но в свои преклонные годы я питаю к ним стойкое отвращение. Города – средоточие всех самых низменных пороков и несчастий рода людского.
А здесь, в странном, продуваемом ветрами, населенном тенями мире, все это кажется беспредельно далеким. Господь словно бы выбрал это место для того, чтобы создать шедевр. Отвесные склоны, могучие скалистые вершины, увенчанные снежными шапками, сложное сочетание острых углов и ломаных линий. Самая внушительная и прекрасная скульптурная композиция из когда-либо виденных мною. Ни одному скандальному выскочке-каменотесу не под силу изваять такое.
Это не первый мой переход через Альпы, однако сейчас, когда поясница отзывается острой болью на каждый неловкий шаг мула подо мной, кровь застаивается в ногах и от того немеют обе ступни, я задаюсь вопросом: а не последний ли? Мозг мой еще взыскует знаний и впечатлений, но тело уже не выдерживает. Путешествие длиной в месяц по этому странному и прекрасному ландшафту может меня убить.
– Как вы, маэстро? – Мельци сдерживает своего мула и ждет меня.
– Великолепно, как всегда, – говорю я и прикидываю, как быстро юнцы догадаются, что это ложь. Я не сказал им о том, что у меня стала отниматься правая рука – иной раз, просыпаясь по утрам, я не чувствую ее, онемелую. Для человека моего рода занятий – живописца и рисовальщика – это смертный приговор. Мои мышцы и сухожилия порой отказываются мне подчиняться, начинают жить своей жизнью. Я теряю былую сноровку, точность движений, на которую так привык полагаться. Нет, мальчишкам своим я не сказал, иначе всполошатся, захлопочут вокруг меня, начнут опекать сверх меры. Салаи вон уже обращается со мной, как мать родная. Но так или иначе, я боюсь, что скоро они и сами всё заметят.
